БЕНЬЯМИН ШТАЙН
Поэма «Тиферет» и два стихотворения

Перевод, вступление и (частично) комментарии Татьяны Баскаковой

Беньямин Штайн — немецкий писатель, IT-журналист и консультант в сфере информационных технологий. В четырнадцать лет он открыл для себя иудаизм, а после 1990 года изучал иудаику и гебраистику в университетах Берлина. Штайн известен как сооснователь литературного журнала spa_’tien («шпации», 2006–2008) и создатель веб-блога Turmsegler («Стриж»). Его романы «Алфавит Иуды Ливы» ( Das Alphabet des Juda Liva , 1998; переработанное издание «Алфавит Рабби Лёва», 2014), «Холст» ( Die Leinwand , 2010; отмечен мюнхенской премией «Тукан» и Баварской поощрительной премией в области искусств), Replay (2012) и книга «Другая синева. Проза для 7 голосов» ( Ein anderes Blau. Prosa für 7 Stimmen , 2015) принесли ему международное признание и были переведены на двенадцать языков.

«Тиферет» — первая поэтическая книга Штайна, выпущенная в 2026 году независимым издательством Verbrecher Verlag . Это двуязычное немецко-английское издание, причем перевод на английский язык выполнен самим автором. Поэма также опубликована в открытом доступе в его веб-блоге «Стриж». Примечательно, что только в сетевой версии имеются комментарии к тексту (для настоящей публикации они были с разрешения автора дополнены мною. — Т.Б. ) и графические схемы расположения десяти сфирот. Схемы наглядно показывают, что каждая из семи элегий соотносится с определенной сфирой и одновременно связана с центральной сфирой Тиферет (красота, великолепие, гармония).

Порядок этот таков (я указываю также цвета, которые традиционно ассоциируются с каждой из этих семи сфирот):

Первая элегия — Ход (слава, величие) — темно-розовый или оранжево-желтый;

Вторая элегия — Бина (понимание) — темно-красный, черный или желто-зеленый;

Третья элегия — Хохма (мудрость) — сине-голубой, сапфировый;

Четвертая элегия — Гвура (строгость, суд) — красный;

Пятая элегия — Нецах (вечность, победа) — светло-зеленый или розовый;

Шестая элегия — Хесед (милость, милосердие) — чистый белый или серебристый;

Седьмая элегия — Йесод (основа, связь) — оранжевый или багряно-красный.

В дополнение к поэме я также перевела два стихотворения Штайна, опубликованных в 2006 и 2007 годах в его веб-блоге. Они не просто дословно цитируются в «Тиферет» (а еще раньше — в романе «Холст»), но и, как мне представляется, содержат в себе тематическое ядро всего творчества писателя. Согласно Йоханнесу Кляйне, автору диссертации «Ислам и иудаизм в современной немецкоязычной литературе»[1], «важнейшей, сквозной для всех произведений темой» Штайна «является, наряду с размышлениями о конфликтах между мировоззренческими системами, Тшува , то есть возвращение к вере».

Другая, на мой взгляд, не менее важная сторона творчества Штайна — открытость навстречу Другому, стремление наводить мосты между разными культурами и идеологическими системами, преодолевая конфликты. Говоря о книге «Тиферет», Беньямин Штайн в недавнем интервью отметил[2]:

Когда в феврале 2023 года, после десятилетнего перерыва в писательской работе и публикациях, я неожиданно вновь почувствовал потребность выразить себя в литературе, для меня изначально было ясно одно: это будет не роман, а лирика. Я испытывал глубокую потребность в замедлении и уплотнении смыслов; импульсом для меня послужили душевные состояния, утраты, внутренняя раздробленность и неуверенность, а вовсе не сюжет ( story ). Я двенадцать лет женат на израильтянке. У обоих наших детей есть родные языки матери и отца, и дома мы говорим на обоих. В своей профессиональной повседневности, будучи руководителем IT-компании, работающей главным образом на Ближнем Востоке, в течение дня я писал и говорил только по-английски. Кроме того, в Мюнхене, а с 2021 года и в Берлине, у нас сложился типично еврейский круг друзей, принесший с собой настоящее вавилонское смешение языков. В близких нам семьях говорят на иврите, испанском, английском, русском, арабском. Именно Берлин сегодня стал котлом иудейского многоязычия, где lingua franca — скорее английский, нежели немецкий, хотя все стараются учить немецкий язык и со временем начинают говорить на нем, пусть и со своим специфическим акцентом, зависящим от уровня владения языком. «Мало-помалу меня покидает немецкий», говорится во второй элегии «Тиферет». Это ни в малейшей степени не было преувеличением, а выражало подлинную внутреннюю потребность.

[1] Johannes Kleine. Islam und Judentum in der deutschsprachigen Gegenwartsliteratur. Dissertation. Berlin, Januar 2017. P. 242.
[2] „Am Ende hatte ich das Gefühl, zwei Originale vor mir zu haben“. Ein Gespräch mit dem Autor Benjamin Stein über seinen zweisprachigen Gedichtband Tiferet (2026), geführt von Dirk Weissmann [erscheint Ende 2026 in der Zeitschrift Plurilinguisme littéraire].
ТИФЕРЕТ
O fairer than aught else
The world can show, leave off in time to grieve.
Enough, enough, your joyful looks excels.
John Dowland: »I saw my Lady weep«
The Second Book of Songs
1.
Я носил, ребенком, корону,
золото, глянец и груз —
буйство и дичь, кущу-и-гриву,
в которой стрижи поселились.
Взлетали — я тоже тянулся им вслед,
откинув голову, рот распахнув,
следил упоенно за ровным полетом.
Выкрутасы, пике их я видел.
Не стремились разве они
с неба мне в темя, в вихры?
Я делил с ними сердце, глаза
и уменье стоять на ветру.
Дерзок мир: как сжимался порой,
как расширялся при взлете.
Я, экстатично и резко,
или тихо, хрипуче-устало, —
разговаривал с ними: зри-зри.
От них я словам научился редчайшим,
вроде ширь и бескрайний,
дόма у нас никто их не знал.
Я был собеседником птиц
и слушаться не был готов.
Боксерский мешок, панчер,
трудный малыш,
в тихий час я не спал
и вечером тоже не спал,
если летний свет час за часом
в постели скуку мою освещал,
а рядом, за стенкой, свободны теперь,
родители жизнь свою обсуждали.
Шторы на окнах смущали соседей,
а сам сновидец — детей во дворе.
Летать он хотел и раскидывал руки,
будто все поспешат с ним обняться,
но бились когда птенцовые крылья,
только насмешки звучали в ответ,
крики-шпицрутены: «Вот и наш фрик!»
Старших слова с холодной ухмылкой
дети бросали в лицо чужаку.
Я же винтовку — из воздуха — брал
и стрелял, во всех них попадая.
Они лишь смеялись, злобно крича:
«Мы до тебя доберемся!»
Я бежал и укрылся на самом верху
каштана, что возле дома нашего рос.
Там сидел в магическом круге листвы,
птиц выкликал из сновидческих гнезд.
Я хотел взлететь высоко, как они,
и судить насмешников сверху,
ликовать, на пути в иномирья,
что они, мурашам уподобясь,
с глаз моих наконец исчезают.
Когда наша мама увидела солнечный чуб,
плод помéло в немецкого древа ветвях,
ее крик прозвучал как крики стрижей –
будто случилось такое, хуже чего не бывает,
и ее жизнь закончилась, вместе с моею.
Слишком робкая, чтоб мне поверить,
крылья видеть она не могла.
Я упражнялся обычно ночами,
когда никто не смотрел — и во сне
легче стопы от земли отрывались.
Но если всё получалось, с усильем
и лишь на секунды, тянули меня
мамины руки обратно к земле.
Нести нас обоих было мне не по силам.
Всё это длилось долго, разве не так?
Я путь искал из чужести к чуждым,
к иным городам и иным переулкам,
и детства натянут был поводок.
И взгляд обращался назад
Вовнутрь говорить, обращая наружу молчанье —
это нашу растратило жизнь.
Мы под каштанами с нею потом еще раз сидели.
Мне с трудом удалось тяжелую эту кровать
из комнаты хосписа в сад передвинуть.
Внуки резвились. Ее ж улыбка усталой была.
Сквозь зыбкие листья пробился солнца осеннего луч
и вдруг заплясали зайчики — в цвет янтаря —
и по подушке, и у нее по лицу.
Помнишь ли ты тот день, –
спросила она, –
когда ты висел средь ветвей?
О, да.
Ветер легчайший,
сказала она, –
тебя бы сорвал оттуд а…
Стриж был пекаря дочкой.
Кому бы пришла подобная мысль?
Где я однажды сидел,
сказал я ей,
там теперь меня не отыщут.
В ночь, когда она умерла,
легким был сон мой, и в высь
я невесомо взлетел,
и никто не держал мои руки.
2.
Мало-помалу меня покидает немецкий,
отечества речь, ее материнский тон.
Язык шевéлится вяло, глубόко в гортани.
Пурпурный шнур горло сдавил.
За горами скрылась любимая…
на вокзале флиртует с другими.
В ожидания зале ждет от мужчин одобренья
и от прочих неверных животных.
Коли вспомню наши тайные ночи,
временами даже с дождем метеорным,
коли, глаза подняв, вверх посмотрю я,
может, она вернется ко мне?
Свет нам сиял, стоило лишь проснуться.
Мы по мостам, закорючкам пера, бежали к Луне.
Двенадцать небес, в выси висящих открыто.
Мы даже персики рвали, пока совершали полет
от летней поры одной к другой, к ней ближайшей.
Дни тянулись, будто они бесконечны,
и вместить всё в словесность —
мнилось возможным, пока виден моря простор.
Мы хотели дервишами быть,
которых танец-круженье пьянит.
Сама земля под нами кружилась.
Мы лишь крепко держались на ней,
были — в руках гончара — лишь комьями глины.
Юбки, вздуваясь, несли нас сквозь пламя.
Чтоб превратились мы в колокол качкий,
руки и ноги чтоб стали как била,
что порождают властительный звук.
Почему же нам удавалось с трудом
сказать хоть что-то правдиво?
Зима приносила дни покороче.
Сколько их в каждом году —
в этом, в другом ли, —
на озера если будешь смотреть,
на пруды и на лужи,
разве не станешь мудрее?
Срок придет, и закончится легкость —
чувство свободы, что не имеет границ,
Метеориты тоже просто блуждальцы,
падают, эти воздушные камни, себя,
с воздухом встретившись, губят:
вспыхнуть, и вскоре потом — больше не быть.
То, что для нас там сияло, была чья-то смерть.
Всё было ложью, но ложью от сердца,
наша идиллия, дервишей танец-и-вихрь,
тадж, венчающий голову, — стела и конус,
мнимое лишь надгробье для Я.
Ничем иным не хотел бы ты быть —
лишь королем в королевстве своем.
Мы задирали голову к тучам,
долго и пылко с Богом вели разговор,
будто нужны мы ему, как нам — Он.
Мы подпирали старое зданье столпами,
лишь бы держалось, не погребло нас
вместе с детьми, ведь им не известна
наша убогость, вся наша слабость.
Не схожи ли чувства Бога и наши?
Не два, не четыре раза — бессчетно
терпеть пораженье за пораженьем за пораженьем,
лицо отвернув и скрывая слезу.
Сперва я увидел тонких трещин припухлость,
кровеносных сосудов разрыв, стигматы и кровь, и
бледность Лика — проекцию света,
что явлена в миг обрушенья всего, на столпах.
Исчислен — Взвешен — Разделен
И снова безмерно расширилось время.
Кирпичи и строительный бой
падали сверху — парили, как перья,
прежде чем настигали нас в полной тиши.
Ни пророков нет больше, ни вечных писаний —
Тишь.
Между Ничто и нами небо уже не висит.
Умер отец, что всегда рядом был с нами.
Мать, внутри нас, угасает.
Дом наш разрушен, западной кроме стены.
Мы не можем вернуться домой.
3.
Окончательно сбитая с толку,
голова наклонилась с утра
над холодным сияньем дисплея.
Паника нас атакует из лент новостных:
дети опять детей убивают.
Курсы валют, гороскоп.
В картах таро утешения нет.
На столе Колесница и Смерть:
оракул карточный вкупе с рекламой.
Ах, в путь бы пуститься!
Золото, ляпис-лазурь манят тебя.
Ты уже поддался гипнозу.
Не вижу ли я Вавилона врата?
Вот крýжит в небе орел, себе он ищет добычу.
Вот львица, готова к охоте, крадется в высокой траве.
Возле Евфрата бараны пасутся.
Из твоего башмака красный ползет скорпион.
Почти незаметна: змея, что заснула в песке.
Воздух мерцает когда, слиты в нем все картины —
охотник, добыча — в одно:
Лев-Дракон, Орел-Скорпион,
в чешуе он, когтистый Грифон,
с лапами льва и рогами —
рога, точно копья, торчат из головки змеиной.
Следуй за мной! —
требует этот Мушхушу, на всех наречиях сразу,
и принуждает тебя войти в городские врата.
Всякий бог персональный имеет здесь рощу свою.
Обнаженья взамен получишь ты всё, что угодно.
Ты кормишься снов нектаром, проделками лжи,
войлоком мыслей, сором из многих строений,
лишь тебе предназначен сей бриколаж,
и всё больше такого, с каждым прожитым днем.
Пока не усвоишь: Земля это диск, то бишь плоскость!
А если сомненья почувствуешь вдруг,
с ее кромки в тот же миг соскользнешь.
(пустая строка)
Каждый день это повод для смертоубийства.
Вряд ли можно чем-то другим затронуть другие
сердца — по-другому, нежели сталью.
Лишь насилье свободу дает.
Вербовщики ищут повсюду
рекрутов новых для новой борьбы.
Изгонять, исключать, истреблять —
Down with the Bloody Big Head!
У дороги пугливо застыли
голубые венчики лилий, лгущих привычно:
Рыкнуто славно, дражайший Дантон!
Каждому — свой эшафот.
Ветер осенний вдруг до костей пробирает
и, будто стекла бьет, выбивает хлыстом
из твоей высокой короны листву.
Много есть королей без земли!
Когда улягутся бури —
опустятся листья на грунт,
как саван блеклый бумажный,
и рты заткнут болтунам.
Как бы для нас ни выпали карты —
падать нам после паденья ножа.
Голова, попав в машинерию мглы,
оторвется от тела и грохнется вниз
глухо — в корзину, в песок.
Мы ведь не знаем, в чем правда, —
говоришь ты.
Мы можем только сказать,
чтό имеет вес.
4.
Октябрь, тоже месяц ужасный.
Меж пепельно-серых осенних существ
ангелы бродят и джинны.
Должен ли я,
коль не сложился с людьми разговор,
к одному из Таких обратиться,
хотя знает любой человек,
как беспощадны они?
Услышат ли нас и придут ли
если мы в этом сумрачном свете,
нагие в постелях своих,
между снами и явью,
еще уязвимей, чем днем?
Не думай только, что страх,
коль один сосуд разобьете,
другой для себя не измыслит,
чтоб оттуда на нас нападать.
Светает: в час этот блеклый
хлынул ужас в наш дом.
Ветра порыв сдернул с окна занавеску.
Она, пузырясь, пронеслась сквозь пространство
и мягкими складками, словно сутана,
облекла лишь угаданный мною телесный объем.
Я вестника вызвал, ведь так?
Спину выгнув, как гнутся ветки ветлы,
он садится ко мне на кровать,
но дыханья не слышу, не вижу.
Дальше к востоку день уже начался.
С полей земледельцы урожай собирают.
Ишмаэль, по пути, сжигает поля и деревни,
воздевает к небу красные руки,
карманы сонмами душ наполняет.
В Бостоне кампус мерцает тепло
пестротой индейского лета.
По Берлину, ликуя, шествуют толпы.
Всюду зеленый, Святого Патрика цвет.
Сегодня смертей не случилось.
И мы устроили праздник.
Шумные игры детей во дворе,
барбекю: дым, уплывающий в небо.
Я тебя, Абу Дауд,
в наготе твоей видел.
Открывать ты не должен мой стыд!
Лишь при прополке хватают растенье за корень.
Отцы и матери, дети,
взамен одного пятьдесят или целая сотня, —
жертвы, что брошены в жаркую глотку Баала
в этой стране, которая тем, кто живет в ней, себя
лишь взаймы дает и извергнуть их наружу готова,
коли станут они для нее обузой, бедой, —
их детей извергнуть вместе с моими.
Ты был тем, кто меня позвал.
Покажи мне фильм, от конца и к началу:
как разрушенный дом восстает из развалин,
как хлеба на полях выпрямляются в пламени ярком,
как после взрыва мгновенно гаснет огонь,
как раны себя закрывают,
как летят они вспять — пули, гранаты, ракеты
и ложатся в стволы, в минометы, на рельсы для старта,
как мальчики прячут оружье в туннелях,
как мы идем, спиною вперед,
в Тегеран, Триполи, Багдад и Алеппо,
поездами едем в разные центры Европы,
плывем по морю из Феса в Гранаду,
в Мадждаль и Хайфу — пешком, —
в Яффу и Рáмлу, Акку, Цфат и Аль-Лидд:
вернуться домой, вернуться домой,
всегда и всем — возвращаться домой, —
пока наконец и жена, которую первой изгнали,
не вернется, с сыном, к нам из пустыни
и мы в тени шатра игру не затеем —
ведь матери наши, отец наш
нас одинаково любят.
Изгнание, родина — оба слова, на вкус
и на запах, с горечью сходны миндальной.
Возвращенье домой означает всегда
с местом другим расставанье.
Exiled for ever, let me mourn.
Уходи теперь! — говорю я.
Нет, —
говорит ангел:
Я останусь.
Мне, значит, нужно к тебе притерпеться,
как к позвонку, который сдвинулся с места,
но вправить его сумеет врач-костоправ?
Или я должен всего лишь слегка
изменить поведенье,
чтобы себе прямую осанку вернуть?
Скажи, как сердце звучит,
когда вправляют его?
Был в кино. Плакал.
Сегодня про нас уже сказано всё.
Приговор нам давно проговорен.
Страна, что потеряна, — травма спинная,
и поискам нашим нет завершенья.
Ишмаэль, Ишмаэль, как
могу теперь распознать в тебе брата,
когда зеркала занавешены траурной тканью,
в детях твоих племянников как распознаю,
в пыльных пустынях — страну,
любившую нас, как отца мы любили,
хоть и он порой ошибался?
Даже скорбеть совместно не сможем.
Однако в Берлине, на Тáуэнцин:
гомеопаты есть для собак и для кошек.
Генрих, послушай
Как же это комфортно — чтобы песок
на пляже струился сквозь пальцы
в каком-нибудь тихом месте, в Алгáрви,
или на острове рукотворном, в Заливе,
а не прах в пригоршнях сжимать.
Ты не стыдишься жалоб своих?
O strive not to be excellent in woe… —
молвил ангел, когда этот час завершился.
5.
Вечность — мука, коль нет утешенья в забвеньи.
Какой же поддержки от ангелов мы ожидаем?
Они к нам приходят, вроде, как гости, однако
это мы гости, они — принимающий дом.
Знаем мы: они остаются.
Знают они: мы не останемся здесь.
Нет у них ни сомнений, ни колебаний, лишь цель.
Не становиться, не кончаться — лишь быть.
Они устойчивы. Нам же свойственна шаткость.
Что ж удивляться, если нас они избегают.
Я в джинне хочу обретаться.
Ведь я еще и Аль-Хáрис, тот пахарь,
что сталью взрезает тучную пропашь.
Я в вагоне с пломбами ехал из Зингена в Засниц,
в чемодане вез революции план.
Треллеборг, Торнио, Выборг, Питер —
один лишь шаг на Финляндском вокзале
вниз, из Вчера, на платформу, в Завтра.
Товарищи мой чемодан доставили в Смольный.
Залп «Авроры», ночной, — начало штурма дворца.
Я удалился от мира в горы Монтаны,
в хижину, три на четыре метра, в лесу.
Вместо Гарварда, Беркли — дощатый закут,
водопад, утесы, ущелья.
Там писал я свои дневники, используя шифры.
Гвозди и всяческий хлам вам посылал
в пакетах с бомбой, по почте.
Манифест мой в Washington Post стал доподлинным взлетом:
хижина, корни утратив, над чащей вдруг поднялась.
Вертолет доставил, подвесив на шлейке,
этот Freedom Club в Сакраменто.
Я зарезал Шэрон с ребенком, возле бассейна, в ту ночь.
Пятнадцать сотен патронов взяв, на У́тёйа прибыл.
Врывался в мечети, стреляя во всех и пьянея от крови.
Ножом, под видеозапись, кафирам башку отрезáл.
Решительно, трезво, без жалоб!
Тебе ужасов мало еще?
Разве ангелы меньший ужас внушают?
Память, грёзы, надежды, привычки —
что-то из этого точно погибнет,
если один из ангелов явит себя
и, без воли, без страсти, в жизнь нашу вступит
ободряя нас: «Не страшись!»
А ведь знают они: неизбежно придет
всё, что нам они предрекают.
Ибо нас хорошо они знают!
Это мы только верим, что не сделан еще
выбор наш из того, что возможно.
Называй меня Рафаэль!
Я могу для тебя стать тем, в чем нуждаешься ты.
Я спокоен и сею прощенье в кровавую Хáриса пропашь.
Из Сараево, под обстрелами, раненых всех вывожу —
полумесяц и крест: пурпур их единит.
Тяньаньмэ́нь: я на этой площади против танков стою.
Выдаю «паспорта защиты» в столице дунайской.
Помогаю Петрову сдержаться, в момент ракетной атаки.
Я даю Яну Палаху спичку, на площади Венцель,
и сгораю с Куангом в Сайгоне, под сенью пагоды старой.
К одной и той же смерти
ведут пути без счета!
Чтό тебе еще делать среди сизокрылых?
Вскрикивать, гневно фыркать, искры метать,
там, где тысячи гибнут, — богов предавать,
и, как велит стоицизм,
камень катить вверх на гору?
Перевозчик — никто труд его не оплатит любовью.
Уж лучше я, последний рыцарь-бродяга,
отвагой и копьем защищен,
вместе с ангелом как щитоносцем
в путь отправлюсь, на джинне верхом.
6.
Я ускакал на джинне в пустыню,
прочь от дорог и путей караванных.
Здесь песок, постоянно скользящий,
перетерт так тонко, что он поет,
когда ветер его сдувает с бархана.
Следы за пару минут исчезают. —
Ангел за нами идет, чуть поодаль.
Аль-Хáрис встал у селения Хор-эль-Удáйд,
где пустыню встречает Море-Внутри:
лагуна иль бухта — то мельче, то глубже.
У нее незлобивый нрав. Масляно, сонно
плещут волны на берег.
Зной сухо мерцает.
Я не смею тому, что я вижу,
верить в полдень этот жарчайший,
когда тень, что отброшена мною,
чуть длиннее, чем палец ноги.
Аль-Хáрис моет у берега ноги.
Рафаэль глаза прикрывает рукою
и вдаль вперяется взглядом.
Там — белый тхоб. Человек на коленях стоит.
Вот наклонился он, совершая суджýд,
ладонями, лбом коснулся песка.
Тень моя вовсе исчезла.
Рафаэль мне знак подает: догнать пилигрима.
Тот поправляет спокойно платок головной — и идет.
Я же вдруг растворился, как если бы был лишь
духом летучим и шел по пятам не за ним — за собой,
сандальи неся в руке, босоного по водам прибрежным.
Рафаэль свистит в тишине. Чтобы шел я быстрее.
Я в самом деле к себе приблизился, сзади,
и сделал себя — почти — одержимым собою.
Но тот, за кем шел я, другим обернулся,
теперь он — сидящий на корточках мальчик.
В горсть захватив серебристую россыпь песка,
он взгляд от земли отрывает, ко мне обращая —
снизу вверх — столь родное лицо.
Бáба? —
он шепчет. — Аль-Хариса смех.
Я падаю — в водной пучине тону.
7.
Рафаэль меня вытащил, поднял из моря —
в лодку добытчиков жемчуга, доу.
Чайки крýжат пока что над нами.
Обернувшись, мы бы увидели берег.
Но смотрим мы только вперед.
Закат указал бы нам путь на запад, домой.
Но парус обвис, из-за штиля на море.
Тонок и слаб, встал новоявленный месяц
на западе, близко от солнца.
Он очень тускл. Солнце ж светить здесь не хочет —
спускается быстро, тропу оставляя из света.
Эта тропа на воде всё короче и дальше от нас,
пока безучастно мы ждем.
Море — так велико
Аль-Харис дунул. Сразу ожили все паруса.
Мы держим путь в непроглядность.
Доски и ванты стенают.
Когда станет темнее и месяц на небе взойдет,
на северо-северо-запад тогда повернем,
ближе к тем сферам, что холоднее.
Шестая, —
говорит Рафаэль, —
это Увенчанный, Славный и Радостный Трон.
Грядущий мир и В-Мудрости-место.
Как же!
Нет здесь трона, плоский лишь верх
дома-казармы — се Панков.
Талый снег на толевой кровле.
Там стоит та, что была мне подругой,
спиной к провалу, возле ограды.
Я сжимаю детские руки:
двух — ее и моей — дочерей.
Аль-Хáрис нас во Вчера перенес,
сам же скрылся от нас —
в одной из ниш, позади дымохода.
Детям джинн пока не знаком.
Пугать их он не хотел бы.
Для нас, изначально, открыт
один лишь путь, с одним завершеньем.
Джинн с нею стоял, когда она бросилась вниз.
Факелу скажешь разве, что гореть он не должен,
что должен погаснуть на влажно-холодных камнях.
Мы были вдали от нее. Ни друга, ни ангела рядом.
Этого, думаешь, лучше не знать нашим детям?
Я попадаю с лодки на свой домашний диван.
Вина — и на сей раз — почти не осталось.
Мой сын играет, взяв саксофон,
в миноре, финскую песню.
За горами любимый мой скрылся,
далеко за моря улетел мой сокол…
Слушай, Ахýв:
Прежде, чем ты родился,
я шел с твоей мамой
через другую пустыню.
Лук морской, индийские фиги и травы
сделали Нéгев зеленым почти
той зимой левантийской.
И сияла меж ними, вспышкой багрянца,
россыпь цветов — анемонов.
До Газы не доезжая, сворачивай влево! —
писал я подруге в то время,
когда она на машине своей, в эйфории,
на свадьбу ехала к нам.
Всегда держаться левее! —
писала она в ответ.
Факел тогда еще полыхал —
как в Негев-пустыне,
пока жара его не спалит,
алеет цветок своевольный.
Even amidst fierce flames
can the golden lotus be planted.
Саксофон умолк. А мой сын —
джинн теперь в его глазах затаился.
Как по мне, такой умирания способ —
вино с сигаретами — слишком уж быстр.
«Я свой танец еще не довел до конца».
Эти слова — не твои ли?
Может, язык, мой собственный, все же сумею
вновь обрести и освоить.
И других языки изучать: миры открывая,
пуская корни воздушные где-то еще.
Опять изумляться и грезить, в небе летая,
как стриж, как чайка, как сокол.
Быть сердцем с тысячью рук— и поющим.
Возможно, даже к огню прикоснуться.
Страдая, мы понимаем, что живы.
А что же дети?
Они несут в себе пустыню, как мы:
слово, сомненье, багрец анемонов.
От ангела — мудрость, прощенье, поддержку.
И, от джинна, — его опасную мощь.
Путь долог и труден.
Hear, hear… Долог наш путь.
Берлин / Дόха / Алжезур
март 2023 — июнь 2025
ДВА СТИХОТВОРЕНИЯ
Чтό имеет вес

23 декабря 2006

Как долго ты еще собираешься бегать,
натянув поводок укороченный детства,
в багаже — доброхотство
банальное ведьм-колдуний и троллей:
войлок мыслей и всяческий мусор
из чуждых строений.
Существуют вокзалы,
их ты должен покинуть,
прежде чем зал ожиданья
пустит корни в тебе
и твой горизонт
превратится в тесный туннель.
Мы ведь не знаем, в чем правда, —
говоришь ты. Мы можем только сказать,
что имеет вес.
Великие воды

30 ноября 2007

хочешь путь по теснине
выбрать
или
сквозь великие воды
в иные миры погрузиться?
по эту сторону зеркала — ты это знаешь —
я все врата захватил
и поведу тебя по любой тропе
сквозь сплетенье-жил лабиринты и джунгли
всякий раз обратно ко мне
по теснине ли путь предпочтешь
или же путь речной? (перевозчик —
никто труд его не оплатит любовью)
со стороны же обратной
что тоже известно тебе
будут пасти-с-пламенем и парадизы —
из твоих же глаз — к тебе прирастать
ты на берег сбежишь
но останется даже в следе
твоей ноги на песке
столько всего от тебя
чтобы тебя распознали
по теснине ли путь предпочтешь
или же по морю путь?
ты уже догадался:
приводят
много путей туда-внутрь
но пути обратного нет
так что останешься ты
вместе со мною плененным
Комментарии

с. … O fairer than aught else <…> The Second Book of Songs — «О, та, что прекраснее всего, / Что может явить этот мир, оставь вовремя свою печаль. / Довольно, довольно! Твой радостный взор превосходит всё» (Джон Доуленд: «Я видел мою госпожу в слезах» / Вторая книга песен).

Стриж был пекаря дочкой. — См. реплику Офелии, отвечающей на вопрос короля, как она поживает (У. Шекспир, «Гамлет», IV, 5; перевод А.Д. Радловой): «Хорошо, благослови вас боже. Говорят, что сова была дочерью пекаря. Милорд, мы знаем, что мы такое, но не знаем, чем мы можем стать».

За горами скрылась любимая… — Эта и еще две выделенные курсивом строки — и две строки в Седьмой элегии — отсылают к финской народной песне «Tuoll’ on mun kultani» («Мой милый»), первая строфа которой звучит так: «За горами скрылся любимый, / далеко за моря улетел мой сокол. / Коли вспомнит наши тайные ночи, / он вернется ко мне, вернется ко мне!»

…на вокзале флиртует с другими. — В стихотворении Беньямина Штайна «Чтό имеет вес» (Was zählt), опубликованном в его веб-блоге в 2006 г., есть такие строки:

«Существуют вокзалы, их ты должен покинуть, прежде чем зал ожиданья пустит корни в тебе и твой горизонт

превратится в тесный туннель».

Мы по мостам, закорючкам пера, бежали к Луне. — В каббале пути, соединяющие сфирот, традиционно ассоциируются с 22 буквами ивритского алфавита. Луна — традиционный символ сфиры Йесод.

Почему же нам удавалось с трудом сказать хоть что-то правдиво? — Дервиши-мевлеви считают, что, скидывая перед началом танца черный плащ, они духовно возрождаются к правде.

…тадж, венчающий голову, — стела и конус, мнимое лишь надгробье для Я. — Тадж (перс. «корона») — островерхий колпак суфия. Черный плащ, снимаемый перед танцем, символизирует могилу, а колпак — надгробный камень для Я.

Исчислен — Взвешен — Разделен — В Книге пророка Даниила (Дан. 5: 26-28) описывается, как Бог известил царя Валтасара о близком конце

его власти. На стене появилась надпись «Мене, мене, текел, уфарсин»: «Вот и значение слов: мене — исчислил Бог царство твое и положил конец ему; Текел — ты взвешен на весах и найден очень легким; Перес — разделено царство твое и дано Мидянам и Персам».

западной кроме стены. — Котэль ха-Маарави, «Западная Стена» (ее также называют «Стена Плача»), — последний остаток Второго Храма в Иерусалиме.

На столе Колесница и Смерть… — Колесница (VII Аркан) — карта триумфа, движения вперед, контроля и силы воли. Изображенный на ней Возничий — символ сознания, которое управляет ситуацией. Запряженные в колесницу Сфинксы (черный и белый) — противоположные силы, которые нужно обуздать для продвижения.

Карта Смерть (XIII Аркан) в Таро символизирует неизбежные перемены, трансформацию, окончание одного жизненного этапа и начало нового, а не физическую смерть. Это карта предвещает необходимость отпустить прошлое, чтобы двигаться дальше.

Золото, ляпис-лазурь манят тебя. — Сине-голубой (сапфировый) — цвет сфиры Хохма; золотой — цвет сфиры Тиферет.

Не вижу ли я Вавилона врата? — Ворота Иштар, городские ворота Вавилона и один из самых известных архитектурных памятников Вавилонского царства, были найдены археологической экспедицией Королевских музеев Берлина и с 1930 г. находятся в экспозиции Пергамского музея (теперь Музей Передней Азии) в Берлине. К Воротам Иштар вела Дорога Процессий, обрамленная стенами с таким же, как на воротах, декором из синих глазурованных кирпичей и золотисто-белых изображений. Части этого обрамления тоже реконструированы в музее.

Вавилон становится сквозной метафорой Берлина в романах Альфреда Дёблина «Горы моря и гиганты» (1924) и «Берлин Александерплац» (1929). Но Берлин отождествлялся с Вавилоном даже еще раньше, о чем свидетельствует оформление станции метро Клостерштрассе (следующей после станции Александерплац, открыта в 1913 г.): архитектор этой станции Альфред Гренандер использовал при ее оформлении «лишние» вавилонские глазурованные кирпичи Ворот Иштар и воспроизвел в ее верхнем помещении рельеф со стилизованными пальмами из «Тронной палаты» вавилонского царя.

Мушхушу (вавилонск. Mušuššu, «ужасный [или, в русских переводах, великолепный] змей») — гибридное существо из шумерской мифологии. Будучи символическим животным вавилонского бога Мардука и его сына Набу, он присутствует, как мозаичное изображение, на Воротах Иштар.

Ты кормишься снов нектаром, проделками лжи, / войлоком мыслей, сором из многих строений… — См. описание города в десятой из «Дуинских элегий» Р. М. Рильке (в переводе В. Микушевича):

«Город-страданье, какой же чужой он, однако! Лживая тишина заглушенья, литейная форма Пустоты с похвальбою литою: Позолоченный шум, надутая спесь монумента. <…> А снаружи плещется ярмарка вечно. Качели свободы! Пловцы и фигляры азарта!»

Down with the Bloody Big Head! — «Долой Кровавую Большую Голову!» (англ.). Лозунг Подземного Сопротивления против власти Красной Королевы из фильма Тима Бёртона «Алиса в Стране чудес» (2010), отсылающий к ее гипертрофированно большой голове. В фильме герои произносят его на тайном языке («Downal wyth Bluddy Behg Hid!»). В официальном русском дубляже кинокартины эта реплика была адаптирована как «Долой Кровавую Ведьму!»

У дороги пугливо застыли / голубые венчики лилий… — Образ «голубых венчиков лилий» отсылает к современному феномену «woke»-культуры (движению «проснувшихся»). Яркие, искусственные цвета волос (в частности, синий и голубой) стали узнаваемым маркером активистов этой среды.

Рыкнуто славно… — «Славно рыкнуто, Лев!» — цитата из «Сна в летнюю ночь» У. Шекспира (V, 1; перевод М. Лозинского).

Мы ведь не знаем, в чем правда, — // говоришь ты. / Мы можем только сказать, / чтό имеет вес. — Последние строки стихотворения Беньямина Штайна «Чтό имеет вес» (Was zählt), напечатанного в его вебблоге в 2006 г. В романе Штайна «Холст» (Die Leinwand, 2010) — в книге, которую можно читать, начиная с любого из двух концов, с точки зрения одного или другого из двух главных персонажей, — каждой части предпослана цитата. Той части текста, где повествование ведется от имени Амнона Цихрони, предпослана эта цитата.

Возможно, в ней содержится и аллюзия на стихотворение Пауля Целана «Цюрих, „У аиста“», последняя строфа которого в переводе Ольги Седаковой звучит так: «Мы / ведь не знаем, ты знаешь, / мы / ведь не знаем, / что /почем» (Wir / wissen ja nicht, weißt du, / wir / wissen ja nicht, / was / gilt).

Октябрь, тоже месяц ужасный. — Аллюзия на поэму Томаса Стернза Элиота «Бесплодная земля», которая начинается так (в переводе А. Сергеева): «Апрель, беспощадный месяц, выводит / Сирень из мертвой земли, мешает / Воспоминанья и страсть, тревожит / Сонные корни

весенним дождем».

к одному из Таких обратиться, / хотя знает любой человек, / как беспощадны они? — См. самое начало первой из «Дуинских элегий» Р. М. Рильке (в переводе В. Микушевича):

«Кто из ангельских воинств услышал бы крик мой? Пусть бы услышал. Но если б он сердца коснулся Вдруг моего, я бы сгинул в то же мгновенье, Сокрушенный могучим его бытием. С красоты начинается ужас. Выдержать это начало еще мы способны; Мы красотой восхищаемся, ибо она погнушалась Уничтожить нас. Каждый ангел ужасен».

Ишмаэль (в русском каноническом переводе Библии Измаил) — старший сын Авраама от его наложницы Агари; родился, когда Аврааму было восемьдесят шесть лет (Быт. 16: 15-16).

…воздевает к небу красные руки… — 12 октября 2000 г., во время Второй Интифады, два израильских резервиста на своей частной машине, сбившись с дороги, заехали в Рамаллу на Западном берегу. Они были задержаны полицейскими Палестинской национальной администрации и доставлены в местный полицейский участок. Одновременно в Рамалле проходили похороны семнадцатилетнего Халиля Захрана, застреленного израильскими солдатами за два дня до этого. Толпа исходила из того, что задержанные резервисты — «тайные агенты». В полицейском участке их забили насмерть. Один из убийц подошел к окну и показал толпе свои окровавленные ладони. После 7 октября 2023 г. в Берлинском университете искусств студенты во время пропалестинских протестов (зимой 2023/24) высоко поднимали окрашенные красным ладони.

В Бостоне кампус мерцает тепло / пестротой индейского лета. — Студенческие протесты против войны в Газе и в знак солидарности с Палестиной начались в университетах США сразу после событий октября 2023 года и продолжаются по сей день. В начале октября 2024 года, в преддверии годовщины начала конфликта, по всей стране прошла новая мощная волна демонстраций. В общей сложности на территории более чем 60 американских университетских кампусов в этих протестах приняли участие около 3100 человек, включая как студентов, так и преподавателей.

По Берлину, ликуя, шествуют толпы. — Массовые пропалестинские демонстрации в Берлине носят регулярный характер, они начались осенью 2023 года и продолжаются до сих пор. Накануне годовщины трагических событий, в начале октября 2024 года, интенсивность улич

ных акций резко возросла: в берлинских шествиях тех дней одновременно принимали участие тысячи человек.

…Абу Дауд… — Иудеи и мусульмане с рождения носят имя, включающее имя их отца: бен- / ибн- …, «Сын (такого-то)». В некоторых мусульманских странах принято, чтобы отец после рождения первого сына называл себя Абу …, то есть «Отец Такого-то». Поясняя эту строку, Беньямин Штайн (в своем веб-блоге) пишет: «Моего первого сына зовут Давид, по-арабски Дауд. Мое имя сегодня могло бы быть таким: Абу Дауд. Однако один, очень известный, Абу Дауд уже есть: Мухаммад Дауд Уда, тот самый, который спланировал террористическое нападение на израильских спортсменов во время Олимпийских игр в Мюнхене в 1972 году».

Открывать ты не должен мой стыд! — См. Лев. 18.

и извергнуть их наружу готова… — См. Лев. 18:28 (современный перевод): «[Если и вы будете совершать такое,] вы оскверните эту землю, и она извергнет вас так же, как извергла народы, жившие [нa ней] до вас».

Покажи мне фильм… — Ицхак (в русской Библии Исаак), отец Яакова (Иакова, позже получившего имя Израиль), и Ишмаэль, прародитель арабских племен, были братьями, сыновьями Авраама. В то время как Ицхак получил право первородства и благословение, Ишмаэль со своей матерью Агарью был изгнан в пустыню и Ангел предрек ему злую судьбу: «…он будет между людьми, как дикий осёл; руки его на всех, и руки всех на него» (Быт. 16:12). Полное описание этой семейной трагедии можно прочитать в 21 главе Книги Бытия.

Мадждаль (арабск.), ивр. Мигдаль (на обоих языках это значит «башня») — теперь часть Ашкелона. По окончании Арабо-израильской войны (1947-1949) этот город был оставлен под контролем Израиля. Остававшиеся в городе жители (палестинцы, около 2600 чел.) были депортированы Израилем в Газу в сентябре 1950 года.

Аль-Лидд — арабское название Лода, израильского города в 20 км юго-восточнее Тель-Авива. Имеется в виду трагический эпизод АрабоИзраильской войны, известный палестинцам как Nakba («Катастрофа»). Между 12 и 14 июля 1948 г. от 50 до 70 тысяч арабских жителей Лидда и Рамлы были выселены из их домов и принуждены двигаться в восточном направлении, к линиям фронта. Люди шли пешком, десятки или сотни переселенцев погибли. Это событие получило название «Лиддский марш смерти».

В этом перечне палестинско/израильских городов чередуются ивритские и арабские топонимы.

Exiled for ever, let me mourn. — «Изгнан навеки, позвольте же мне скорбеть» (англ.): строка из песни Джона Дауленда «Лейтесь, мои слезы» из «Второго сборника песен». (ок. 1600 г.).

Был в кино. Плакал. — Дневниковая запись Франца Кафки от 20 ноября 1913 года.

когда зеркала занавешены траурной тканью… — В иудаизме принято в доме умершего завешивать зеркала и картины с момента смерти человека и до конца периода шивы (первый период траура, который начинается сразу после похорон и продолжается до утра 7-го дня).

Тáуэнцин — обиходное название Тауэнцинштрассе, торговой улицы в Берлине, в районах Шарлоттенбург и Шёнеберг.

Генрих, послушай… — Аллюзия на сказку братьев Гримм «Корольлягушонок, или железный Генрих». Когда король-лягушонок снова превращается в человека и везет королевскую дочь, теперь его законную супругу, в роскошной карете в собственное королевство, их сопровождает верный слуга Генрих, который от печали по молодому королю заковал свое сердце тремя железными обручами. В дороге, от переполняющей сердце Генриха радости по поводу освобождения его господина, эти железные оковы лопаются с громким треском. Король, по мысли Штайна, не понимает, откуда приходит этот шум, и просит Генриха прислушаться к нему (подозревая, что сломалась карета).

Алгáрви — регион в Южной Португалии; популярное место отдыха у англичан, немцев, голландцев.

на острове рукотворном, в Заливе… — Имеются в виду искусственные острова, которые сооружаются в Персидском заливе (в ОАЭ, Бахрейне, Кувейте, Катаре, Саудовской Аравии) с начала 2000-х годов, с целью расширения территории пляжей и районов элитной застройки. Поскольку элегии писались, как отмечено в конце, в Берлине, Дохе и Алжезуре (регион Алгарви, Португалия), под «рукотворным островом», скорее всего, следует понимать Жемчужный остров — искусственный остров в столице Катара Дохе.

а не прах в пригоршнях сжимать. — См. в «Бесплодной земле» Т. С. Элиота (перевод А. Сергеева): «Я покажу тебе ужас в пригоршне праха».

O strive not to be excellent in woe … — «О, не стремись достичь совершенства в скорби»: строка из песни Джона Дауленда «Я видел мою госпожу в слезах» (I saw my lady weep) из «Второй книги песен».

Аль-Хáрис — изначальное имя того джинна, который в позднейшей исламской традиции идентифицируется с Иблисом, падшим духом. В мистических текстах Аль-Харис появляется как ангел или Джинн, который отказывается подчиниться божественному приказу — преклониться перед Адамом. В народной демонологии он часто выступает как князь мятежных духов. В других традициях Иблиса именуют также Абу Аль-Харис, то есть Аль-Харис считается сыном Иблиса. Символически Аль-Харис воплощает непокорство, разрушительное высокомерие и выпадение из упорядоченного мира, но также — именно как сын Иблиса — это джинн, который неустанно работает над изменениями, открывая возможность для появления чего-то нового. В каббалистическом толковании ему могли приписывать власть над клиппой («скорлупой») Тиферет и видеть в нем антагониста Рафаэля: который не исцеляет, а соблазняет, не соединяет, а разделяет.

тот пахарь… — Буквальное значение имени Хáрис — «пахарь», что засвидетельствовано в хадисах: «Самые лучшие имена — это ’Абдуллах (раб Аллаха) и ’Абдуррахман (раб Милостивого), самые правдивые имена — Хаммам (Вознамеревающийся) и Харис (Сеющий, Пахарь), а самые худшие имена — Харб (Война) и Мурра (Горестный)». (Хадисы пророка Мухаммада, хадис 1951: Isnad.link.).

Я в вагоне с пломбами ехал из Зингена в Засниц, / в чемодане вез революции план. — 16 апреля 1917 года Владимир Ильич Ленин, вместе с другими (тридцатью одним) русскими революционерами, прибыл, воспользовавшись предоставленным немецкими властями пломбированным вагоном, из Швейцарии через Германию в Россию. Организация этой поездки была частью германской стратегии — дестабилизировать Россию, вернув в нее радикальных революционеров, и таким образом принудить ее к выходу из Первой мировой войны.

Я удалился от мира в горы Монтаны, / в хижину, три на четыре метра, в лесу. — Теодор (Тед) Качинский, известный как «Унабомбер», с 1971 по 1996 г. жил, как отшельник, в лесах Монтаны, в хижине без электричества и водопровода.

Вместо Гарварда, Беркли… — Качинский в 1962 г., в возрасте двадцати лет, окончил Гарвардский университет и поступил в Мичиганский университет, где впоследствии получил докторскую степень в области математики. В 1967-1969 гг. он работал ассистентом профессора в Калифорнийском университете, в Беркли. Потом, без объяснения причин, уволился.

Гвозди и всяческий хлам вам посылал / в пакетах с бомбой, по почте. — Свою первую почтовую бомбу Унабомбер (сокращение

от «University and airline bomber», «бомбист университетов и авиалиний») отправил в конце мая 1978 г. В целом ему приписывается отправка 16 бомб, от которых пострадали двадцать три человека и еще трое были убиты.

Манифест мой в Washington Post… — В 1995 г. Качинский отправил по почте несколько писем разным адресатам, обрисовывая в общих чертах свои цели и требуя, чтобы его сочинение «Индустриальное общество и его будущее» (также названное «Манифестом Унабомбера»), было напечатано дословно крупной газетой или журналом. Он заявлял, что после опубликования манифеста завершит свою террористическую деятельность. 19 сентября 1995 г. брошюра была издана газетами The New York Times и Washington Post. Автор везде называет себя «мы» или FC (Freedom club, «Клуб свободы») — при том, что не существует никаких свидетельств сотрудничества Качинского с кем-либо еще.

Вертолет доставил, подвесив на шлейке, / этот Freedom Club в Сакраменто. — 3 апреля 1996 г. агенты ФБР арестовали Теодора Качинского в его хижине в окрестностях города Линкольн (штат Монтана). Хижина, как важное доказательство по делу, была целиком транспортирована, с помощью вертолета и потом грузового автомобиля, в Сакраменто, где происходило расследование и, позже, судебный процесс. Качинский был приговорен к пожизненному заключению и умер в тюрьме после попытки самоубийства, 10 июня 2023 г.

Freedom Club, или FC («Клуб свободы»), — псевдоним Качинского, который он использовал и при отправлении бомбовых посылок.

Шэрон Тейт, жена кинорежиссера Романа Полански, в то время беременная на 9 месяце, а также четверо ее гостей, были убиты членами секты «Семья Мэнсона» в ночь с 8 на 9 августа 1969 г.

Пятнадцать сотен патронов взяв, на У́тёйа прибыл. — Имеется в виду второй из двух террористических актов Андерса Брейвика, совершенных 22 июля 2011 г.

Врывался в мечети, стреляя во всех и пьянея от крови. — Имеются в виду два последовательных террористических акта, происшедшие в двух мечетях в Крайстчерче, в Новой Зеландии, во время пятничной молитвы 15 марта 2019 г. Человек, открывший беспорядочную стрельбу в мечетях, Брентон Харрисон Таррант, был сторонником теорий о замещении коренного населения мусульманами и ультраправым расистом. После полицейского расследования ему было предъявлено обвинение в 51 убийстве, 40 покушениях на убийство и участии в террористическом акте.

Ножом, под видеозапись, кафирам башку отрезáл. — Отсылка к эпохе так называемого «медиа-джихада», развернутого террористической организацией ИГИЛ (Исламское государство) в 2014–2015 годах. В это время боевики начали массово транслировать в Интернет профессионально снятые видеозаписи публичных казней и обезглавливаний иностранных заложников и пленных.

Тебе ужасов мало еще? — Аллюзия на «Сказку о том, кто ходил страху учиться» братьев Гримм.

Рафаэль (или Рафаил, «Исцелил Господь») — один из архангелов (второй по счету после Михаила, согласно Книге Еноха). Он почитается как один из великих архангелов также и в исламе (под именем Исрафил).

В Книге Еноха он выступает как проводник Еноха по миру мертвых. Он известен и как покровитель путешественников (Книга Товита).

Из Сараево, под обстрелами, раненых всех вывожу… — Во время осады Сараева (1992–1996) ключевую роль в спасении людей сыграли совместные действия местных жителей — христиан, мусульман и иудеев, которые, рискуя жизнями, помогали друг другу вне зависимости от вероисповедания. Эвакуация раненых и доставка помощи координировались как силами горожан, так и международными гуманитарными миссиями через воздушный мост ООН и пробитый под городом подземный тоннель.

полумесяц и крест: пурпур их единит. — Имеется в виду Международное движение Красного Креста и Красного Полумесяца, основанное в 1863 г.

Выдаю «паспорта защиты» в столице дунайской. — Имеется в виду деятельность шведского дипломата Рауля Валленберга, который с июля 1944 года в Будапеште выдавал венгерским евреям шведские «защитные паспорта» (Schutzpass), спасшие десятки тысяч человеческих жизней. После занятия Будапешта советскими войсками в январе 1945 г. Валленберг был задержан НКВД и тайно вывезен в СССР. Его дальнейшая судьба и точные обстоятельства гибели в советских тюрьмах до сих пор остаются до конца не выясненными.

Станислав Евграфович Петров (1939-2017) — советский офицер, подполковник, предотвративший 26 сентября 1983 г. потенциальную ядерную войну: после срабатывания системы предупреждения о ракетном нападении со стороны США (и анализа соответствующей информации) он опознал это как ложный сигнал, поступивший в результате сбоя системы, и сообщил об этом начальству.

Ян Палах (1948–1969) — чешский студент философского факультета Карлова университета, который 16 января 1969 г. на Вацлавской площади в Праге совершил акт самосожжения в знак протеста против советской оккупации Чехословакии войсками Варшавского договора и против подавления «Пражской весны». Он скончался от полученных ожогов через три дня.

Тхить Куанг Дык (1897–1963) — южновьетнамский буддийский монах, который 11 июня 1963 года в Сайгоне публично совершил акт самосожжения в знак протеста против преследований буддистов и дискриминационного режима президента Нго Динь Зьема. Фотография его неподвижного, объятого пламенем тела обошла весь мир и изменила ход международной политики.

богов предавать… — Согласно мифу, хитрый царь Коринфа Сизиф неоднократно обманывал богов (в частности, пленил бога смерти Танатоса, а затем перехитрил владык подземного мира Аида и Персефону, чтобы вернуться на землю). За эти грехи и гордыню боги приговорили его к суровому наказанию в загробном мире: он осужден бесконечно катить на гору огромный камень, который у самой вершины неизменно срывается вниз.

К одной и той же смерти / ведут пути без счета! — Цитата из трагедии Сенеки «Фиест» (перевод С. А. Ошерова).

…перевозчик — никто труд его не оплатит любовью. — Строка из стихотворения Беньямина Штайна «Große Wasser» («Великие воды»), напечатанного в его веб-блоге в 2007 г. В романе Штайна «Холст» (Die Leinwand, 2010) — в книге, которую можно читать с двух концов, с точки зрения одного или другого из двух главных персонажей, — каждой части предпослана цитата. Части, написанной от лица Яна Векслера, предпослана цитата из этого стихотворения: «по теснине ли путь предпочтешь / или же путь речной? (перевозчик — / никто труд его не оплатит любовью)».

Хор-эль-Удáйд (или Хор-эль-Одайд, букв. «бухта дали» или «отдаленная бухта»), — название селения на берегу одноименного морского залива (известного также как «Внутреннее море»), расположенного на юго-востоке Катара, примерно в 60 км от Дόхи. Это отдаленное место находится на границе с Саудовской Аравией, и добраться туда можно, только преодолев трудный путь через барханы пустыни Руб-эль-Хáли, которая здесь непосредственно встречается с Персидским заливом.

Тхоб (арабск.) — традиционное длинное белое одеяние, которое носят мужчины в арабских странах. Чистый белый и серебристый цвета

в каббале ассоциируются со сфирой Хесед.

Суджýд — земной поклон, совершаемый мусульманами во время молитвы (салята), при котором молящийся должен коснуться земли лбом, носом, ладонями, коленями и пальцами ног.

Я же вдруг растворился… — В еврейской мистике существует понятие «Битул ха-еш („прекращение бытия“), в хасидской терминологии глубокое стремление к прямому общению человека с Богом посредством полного растворения в Нем человеческой индивидуальности» (Гершом Шолем. Основные течения в еврейской мистике. БиблиотекаАлия, 1984, с. 214).

Бáба, во многих арабских диалектах, — ласковое, неформальное обращение к отцу. Оно соответствует немецкому «Papa», английскому «Daddy», русскому «папа».

Доу — Традиционная лодка ловцов жемчуга в странах Персидского залива, в том числе в Катаре, называется доу (англ. dhow). Чаще всего для жемчужного промысла использовались деревянные парусные суда с одним или двумя парусами.

Когда станет темнее и месяц на небе взойдет… — Луна — астрономический символ сфиры Йесод.

Шестая… — Шестая сфира в каббалистическом Древе Жизни — это Тиферет». В каббалистической системе сфирот Тиферет занимает центральное место. Это «сердце» Древа Жизни, точка идеального баланса. Именно Рафаэль соотносится со сфирой Тиферет (и с Западом). В строении человеческого тела Тиферет соответствует сердцу.

это Увенчанный, Славный и Радостный Трон. / Г р я д у щ и й мир и В-Мудрости-место. — В каббале сфира Тиферет часто описывается как «Трон» или «Престол» (Престол Славы, ивр. Киссэ а-Кавод), на который опускается Шхина (Божественное Присутствие).

Выражение «Увенчанный, Славный и Радостный Трон» встречается в мистических гимнах и в описаниях Меркавы («Колесницы», Престола Бога — цели духовного странствия визионера).

Выражение «Грядущий мир» (ивр. Олам ха-ба) в строгом смысле относится к окончательному порядку вещей, который начнется с воскрешения из мертвых и Страшного суда. В каббале же это понятие ассоциируется со сфирой Бина («Понимание»), которая, как «Мать», рождает сфиру «Тиферет».

В мистических текстах сфира Бина описывается как «Увенчанный, Славный и Радостный Трон (Престол)», «Место (или: Обитель) в Мудро

сти» («Мудрость» — отсылка к сфире Хокма, «Мудрость»). Бина, как «Мать», стоит над нижними сфирот и формирует те идеи, которые были порождены Мудростью.

Панков — район Берлина; в период разделенной Германии был частью Восточного Берлина.

Ахув на иврите значит «любимый» (во всех смыслах, в данном случае — как обращение к сыну).

индийские фиги… — От ивритского названия этого растения (цабáр, множ. число цабарим, «кактус») произошло слово сабры, которым теперь называют евреев, родившихся на территории Израиля.

До Газы не доезжая, сворачивай влево! — Описываемая поездка происходила, по словам Беньямина Штайна, в 2014 году, когда Сектор Газа уже был полностью закрытой зоной. Предупреждение рассказчика о том, чтобы подруга случайно не заехала в Газу, носит ироничный характер, так как сделать это непреднамеренно было невозможно. В ответном письме подруга по-своему обыгрывает слово «левее», превращая дорожное указание в шутливый политический девиз («Всегда держаться левее!»), подчеркивающий ее левые взгляды.

Even amidst fierce flames / can the golden lotus be planted. — Even amidst fierce flames / the golden lotus can be planted. — «Даже среди яростного пламени можно посадить золотой лотос» (англ.) — фраза на надгробии американской поэтессы Сильвии Плат, выбранная ее мужем, поэтом Тедом Хьюзом. В тексте элегии эта строка приведена в слегка измененном виде, по метрическим соображениям. Это цитата из классического китайского романа XVI века «Путешествие на Запад» У Чэн-эня (хотя иногда ошибочно считается, что она происходит из «Бхагавадгиты»).

как стриж… — Веб-блог Беньямина Штайна называется «Стриж» (Turmsegler). В начале блога он говорит, что заимствовал этот образ из стихотворения Рене Шара «Стриж». Стихотворение начинается так (в переводе В. Козового): «Ширококрылый вьется стриж над домом и кричит от счастья на лету. Как птица сердца». Во французском подлиннике и в немецком переводе сказано не «Как птица сердца», а «Таково сердце» (Tel est le cœur / So ist das Herz).

Hear, hear… — «Слушайте, слушайте!» (англ.): традиционный возглас в английском парламенте, выражающий одобрение или поддержку оратора (потому что аплодировать в парламенте запрещено). Теперь этот возглас нередко употребляется в ироническом смысле.

Великие воды Große Wasser, или «Маим Рабим» (םיבר םימ), — выражение, встречающееся в Библии и в еврейской мистике, на русский оно переводится по-разному. Песнь Песней, 8:7: «Большие воды не могут потушить любви, и реки не зальют её. Если бы кто давал всё богатство дома своего за любовь, то он был бы отвергнут с презреньем». Псалом 76:20: «Путь Твой в море, и стезя Твоя в водах великих, и следы Твои неведомы».

В хасидской философии (особенно в учении Хабад, основанном на фундаментальном трактате «Тора Ор» Альтер Ребе) «Маим Рабим» — это аллегория «вод Всемирного потопа», которые в метафорическом смысле означают материальные заботы, бытовую суету и тревоги, ежедневно захлестывающие человека. В этом контексте погружение в микву — это осознанный, духовный повтор Потопа. Человек добровольно заходит в «Маим Рабим», оставляет там тяжесть материального мира, полностью обнуляет свое эго (битуль) и выходит из миквы обновленным существом, чей внутренний огонь души очищен от накипи земных забот.

Аналогом погружения в «Великие воды» — в книге «Тиферет» — становится погружение (на границе Шестой и Седьмой элегий) в воды «Внутреннего моря» Хор-эль-Удáйд.