***
Вагон скрипит,
Наговаривая
Что-то невразумительное.
Господи,
Господи,
Господи,
Куда мы едем?
Тихо.
Это сам пастырь
Везёт нас в ночь,
Где будет стричь,
Где будет волочь
И усаживать каждого
На трон души.
Поля — рваная белая простыня.
Зима, как никак, и холодно.
Я — то место,
Куда пастырь.
Я пауза между
«Господи» и «Господи».
Мы — стоп-кран.
И мы начинаем ломать вагон.
Щепками и обивкой разводим костёр.
Делаем тепло, стрижём сами себя,
Волочим на трон.
***
Глаз моих
Плодоносящий мёд капает
Судьбе на темя:
Не жалейте — обнулилось
Всё иссказанное врозь.
Всё исхоженное вдоль
Снова к сапогам вернулось,
Обернулося шарфом,
В кардиганчик завернулось.
Слишком мелко без потерь.
Мой душевный полимер
Сжёг телесность в белый пепел,
Выходящий за предел,
Уводящий за предел.
В детский лепет.
МАЯТНИКОВАЯ ПЕРИСТАЛЬТИКА
1
Обмазаться навозом любят панды.
Лошадки производят кариофиллен.
Вы знаете, как пахнет кариофиллен?
Остро-древесно, иллюзорно-тёпло.
Закутаться в дерьмо, как в панцирь, пережидая холода. Залезть в слона.
И выносить себя, чтоб вынести себя.
Вот белый тапок раз, вот белый тапок два, вот белый тапок три. Тепло, уютно
в слонолоне. Здесь отрастает хобот подлинней, а мудрость раздаётся понаглей.
Мне говорят: ты из слона на бал.
Я отвечаю, что себя я наебал.
2
Пингвинна молодость. И чернота моих волос столь громко переходит в седость,
что, кажется, и камня за душою нет.
За пазухой лишь только приготовил я один. Вот — маленький. Смотрите.
Кусочки брызг расходятся овалом нейросети.
Всё слиплось, не сбылось совсем. Особенно для тех, кто умер молодым.
А камешек увесист и безгрешен,
Перечисления один он господин.
3
Пять. Сорок два. Шестнадцать.
Тридцать четыре афроамериканца
В белых фартучках выходят на набережную города М.
Смотрят вдаль волооко.
Посылают кораблю любовь.
Добавляют традиционную рифму: кровь.
— Ах, зачем, ты меня, Ваня-Ванюшко,
покинул? Осталась я одинокаю. За что в пепел атомный распылил?
— Поют соловушкой законопослушные афроамериканцы,
вспоминая своих белых друзей-до-гроба, и, возлюбимши море,
переходят из антимира в ласковый анти-тыл.
***
Помнится были плечи мои как и все остальное
что нынче свернулось клубком (как кот к холодам)
прямы
в Германии холода как над Волгою воздух
мои палачи прорастают вовнутрь (поскольку мои)
все это (речь, гора, горизонтальная черта
бытия) наивны как дети и святы причуды
их
мои гражданские права сократились до права
перебрасывать свой череп через ограду
выкрашенную в красный цвет
туда-сюда (у моих отцов были голубые глаза)
отсутствие времени ограниченное надеждой
либо что-то вполне обычное
(подразумеваю: неразличимое)
***
«Этого достаточно».
Лейтмотив моей голограммы,
Отгружаемой в сеть.
550 планет, вращающихся вокруг системы
Из массивной чёрной дыры и девяти солнц,
Выстроившихся кругом.
Я выстругаю паркет из палисандра,
Который прислала мне часть моей семьи.
Нарежу кубиками манго от другой
Нашей ветви.
Тёплый вкус. Тёплое внимание.
И вышлю им наши грибы и память,
Которую можно вкусить лишь раз.
В центре — чёрный зрачок,
Который не смотрит,
Но длится.
То, что мы шлём друг другу, —
Не груз.
Это способ сказать:
«Я жив. Ты жив. Мы вместе»
Всё связано. Всё длится.
Всё идёт, как должно.
«Этого достаточно».
***
Девушка из Японии, из далекой — часы перелета,
из близкой — от берега до берега один день.
Два лица, две манеры речи, две молодости.
Одна — поэзия.
1. Тыквенные конфеты с почти несладким, утонченным вкусом.
Привкус английского языка на языке. Полудетские игры —
от человека к человеку по поцелую — удар тока по губам
бьет больнее, чем пощечина.
2. Песни советского линолеума, эпос дореволюционной постройки.
Балки и книги могут сгореть от неловкой сигареты, но японка
почему-то в России. Говорит, здесь свободней, и читает стихи.
Конечно, конечно, подцепляю колбасу и вылавливаю огурчик.
Здесь и вправду свободней. Другой город, другие люди,
другая местность и — что удивительно — точно такой же я.
читаю «Поэзия» (詩) как «Россия» (ロシア).
ПОГРУЖЕНИЕ
о тропическом ливне и
о язычестве телесного
храма, о колене заведомо
забытом ампутированной конечности
рассказывают грезящиеся мне предки
мои: матери и их матери,
неединокровные отцы и
нерождённые братья. так
повернутое вспять желание давать жизнь
останавливает грехопаденье
и замыкает крестную муку, истончает
историю и не имеет сопротивления.
тело с функцией преображения
отошедших. серебряная игла
(молнии ли, судьбы?)
освечивает руины, и там слышатся
крики птиц и зверей.
***
Я слонёнок.
Мой хобот говорит слонам,
Что я — дитя.
А значит — не растопчут.
В этой битве
Мой запах — молоко,
Имбирь, трава.
Мой хобот
Взрослым говорит
О праве
Смотреть на звёзды
Сквозь
Листву у баобабов.
И на страшное смотреть.
Лошадка я
С приделанным
Отростком «для дыханья
И манипуляций».
Рукой при глазе.
Газой при Израиле.
Противоборством.
Прорастает трава
Не трубным гласом, а
Дорожной пылью.
Слишком мало злобы,
Слишком много неба.
Я не знаю (знаю),
Где кончаюсь я
И начинается
Б-г.