ЕЛЕНА ПОГАДАЙ

***

Стремительно запотевает вид,
окно вагонное под пара пеленой и дыма
откатится от сада гесперид:
скамейка и два толстых херувима
исчезнут; мать в окно
невидимому шалуну грозит.

Убытье поезда в безвестные поселки
вдоль воробьиных пустошей пробегом —
и подстаканник звонким оберегом
стучит, и ложечка дрожит под верхней полкой;
и в этой дрожи дольний сизый берег
висит аустерлицкой треуголкой

Из странствий возвратится пассажир
и всмотрится во внутренности птичьи,
и станет бледен он и недвижим
в вокзальном и буфетном пограничье.
Стирая с пальцев странный липкий жир,
прочтет —»здесь выход в город»— безразлично.

***

такие легкие кругом летают мотыльки
чешуекрылые, присыпанные пылью,
среди буйнопомешанной полыни
их еле видно в отблесках реки.

кудрявое дитя с раскрытой книгой в мураве
обводит пальчиком шершавые кружки из Брайля
луна и рябь в реке текут стеклянной
как будто бы в прозрачном рукаве

как будто муравьиную дорожку изогнуть
пытаешься своим очкастым взглядом
— не шаркай! — произносит мать с досадой
— и зачеркни мелком засохший пруд

среди сухих страниц рассыпался цветок,
на атомы, и пыль, и первобытный шорох
бессмертник как рисунок по фарфору
и маковых коробок перестук

в подслеповатой утренней тоске
протри очки, смотри, как на востоке
зарозовеет устье водостока
и как вода согреется в руке

LANTERNA MAGICA

В пузатом фонаре, утопленном в тени,
в ночной тиши, стекающей на крыши,
вольфрамовая нить слегка дрожит
и свет внутри стекла молчит и дышит.

Сквозь темень проступает полоса
фонарных бликов на шуршащих листьях,
едва доносятся чужие голоса
из темноты густой и маслянистой

Семейство noctuidae на лету —
на тонких крыльях темные прожилки —
венком засушенным и хрупким на ветру
приклеено к стеклянному затылку

Хрустальный шар, в котором не видать
ни прошлого, ни будущего, просто
глазное яблоко с бельмом, прозрачный тать
скользит по темному слепому перекрестку

***

как быстро истончается полынь
в разводах розоватого заката
стрекозий блеск и въедливый как дым
вечерний сумрак с крыши непокатой
глядит в упор на девочку и луг,
и на косынку, сбившуюся набок,
разлитый в воздухе иссиня-темный бог —
фарцовщик сувенирно-снежных лавок —
перебирает замшевой рукой
диковины в бумаге для посылок
фигурка из фарфора: круг с травой,
дитя в кудрях под сбившейся косынкой,
собачка тявкает и туфелька почти
подмяла разноцветную былинку,
неразличимый год — поди прочти,
когда, в какой из лавок этих пыльных
торговец торопливо завернул
фигурку в шелестящую бумагу
я помню только море и июль
и воздух, напоенный тьмой и влагой

***

помнишь, как мы воробья хоронили в картонной коробке,
за заброшенным полем футбольным с лысеющим боком,
пересыпанным снегом, похожим на мелкую манку,
превращающим землю в мираж, в голубую обманку
мы так долго стояли над этой коробкой, молчали,
растревоженный снег этот создан для детской печали,
по ведру жестяному стучал кто-то в мокрых перчатках,
а из прутиков тонких другие сплетали оградку.
это было давно, это было в том возрасте диком,
когда ужас наводят сухие соцветья гвоздики,
когда глазки краснеют от ветра, слезятся и пухнут
(точно так, как у Лесбии-крошки, рыдавшей на кухне,
— это милый ее, серокрылый, сердечко так бьется, —
и внезапно упал, и потухло веронское солнце,
только знаем о нем, что чирикает в царстве ковыльем),
пусть и наш там покружит, такой же как тот, серокрылый,
пусть склюет под землей белоснежные зерна пшеницы,
посидит там на жердочке, в тихой душистой темнице

***

здесь деревья казались растущими вниз
этой улицы длинной немой эпикриз,
стала влажной кора и узорчатый ствол,
в черной окиси медный темнеет обол
эта улица — дно пересохшей реки,
здесь все время темно и не видно ни зги;
только легкие тени одна за другой
мечут копья и лук выгибают дугой.
вот в сандальях летучих отважный герой
бьется с рыбой огромной над темной водой;
рядом к камню прикована дева в слезах,
воробьи вьют гнездо у нее в волосах,
а на дне от сандалий оставшийся след —
еле видная выемка в черной земле;
узкогорлые амфоры, козий рожок —
все становится тенью, любезный дружок.
этот город и дом, и деревья в цвету,
белый пух и холодный кружочек во рту,
за ладьей невесомою тянется нить:
от ларька к подворотне идти или плыть?

***

Рыбы стоят на вершинах вязов,
Где был приют голубям лишь ведом,
Воздух, нагретый полуднем, вязок,
Тянется сетью венозных веток.
В мутной воде, в мелководье Тибра
Тихо шевелится рачий панцирь;
Жабры становятся легкими в мире
Легких амфибий, Гораций.

Чьей-то рукой занесенный в столбик
Таксономический вид с датой
Профиль отчетливо крутолобый,
Вдавлен в заоблачную стекловату.
Как рассмотреть через ил с ряской,
Что там трепещет, на дне белея:
Мидий речных дождевая связка,
Кожа воздушного змея?

***

если вдруг ветер задует наверх по течению Дона,
это низовка, как свист от нагайки по рамам оконным;
это низовка засыпет станицу раскрошенным мелом
в сумерках, взбухших как шарики белой омелы;
будет вода протекать через стомы еловых
круглых и голых корней и колючек ершовых;
будут покрыты водой и плетень, и калитка, и лодка,
только по мутному дну можно бреднем коротким
шарить вслепую, ощупывать скользкие камни,
ком перекатывать в горле, в забитой гортани —
что там на дне, еле видном под мутной водою:
теннисный мяч, или ключ, или шляпа ковбоя,
перья орла и индейца, квадриги троянцев,
копья ахейцев, гекзаметр, длинные стансы,
медная кружка с цветком, пожелтевшая скатерть,
вязаный плед в изголовье поплывшей кровати.

ПОЛИФЕМ

Из кости берцовой охотник решил, что неплохо
вырезать тибию, так чтобы пела на славу:
сделать в ней восемь отверстий по каждому вздоху,
будет мелодия медленней плавленной лавы.
Вот он взобрался на выступ скалы отдаленной,
там не ступала нога чужестранцев залетных,
козы туда не взбирались, не высились клёны,
не было там никого, ни живых и ни мертвых.
Трубы торчат изо рта как змеиное жало,
легкие стали полны наливным горем,
звуком тягучим оно застелило пажить,
сорные травы и воды в шипящем море,
терпким, похожим на мед из паршивой гречихи,
или аркадские вина зеленого цвета,
звук этот в воду бутылочноцветную падает тихо
с гулом мешаясь воды и с гудением ветра