СТИХОТВОРЕНИЕ НОМЕРА (№3(21), 2026). АЛЕКСАНДР ВВЕДЕНСКИЙ

Напоминаем, что каждый номер журнала открывается стихотворением поэта-классика, которое выбирают представленные в номере современные поэты. Выбор осуществляется так: редакция определяет, какой поэт-классик будет в номере; каждый автор называет от 5 до 10 стихотворений этого поэта. Определяется текст, набравший наибольшее количество голосов.

Двадцать первый номер журнала «Кварта» начинается со стихотворения Александра Введенского «Мне жалко что я не зверь…», за которое отдали голоса Василий Арго, Дмитрий Григорьев, Роман Ливанов и Елена Погадай.

ОБ ЭТОМ СТИХОТВОРЕНИИ

ВАСИЛИЙ АРГО

Мой 2007 год. Первый курс истфака, пьянки и триада подруг. Одна из них — Таня Ш. — пишет курсовую о Введенском и дает мне послушать «Червяка» Леонида Федорова, куда как раз встроен «Мне жалко, что я не зверь». Понравилось. Слушал на репите. Через несколько лет увидел, как его прочел Серонхелия, — тоже отдельное впечатление. Поэтому, хотя стих о смерти, для меня он стал воспоминанием о молодости. Ну, а червяк приполз за всеми за всеми.

ДМИТРИЙ ГРИГОРЬЕВ

Я провалился в это стихотворение в самом начале восьмидесятых, когда собственноручно перепечатывал тексты Введенского на пишущей машинке. Такая труба, по которой летишь и останавливаешься в самом конце, в уже невысвечиваемой неизвестности. А потом, когда смог выбраться и отстраниться, случилось то, что описывал Марк Твен в рассказе «Режьте билетики режьте», только в хронической форме. Две строчки теперь лезут из меня при всяком удобном случае. Когда кто-то спрашивает все ли меня устраивает по тому или иному поводу, я с трудом сдерживаюсь, чтобы не ответить: «Еще есть у меня претензия, что я не ковер, не гортензия».

РОМАН ЛИВАНОВ

Если, пользуясь «терминологией» Сологуба, делить поэтов на ироников и лириков, первые из которых видят сосуществование человека и мира как нечто поддающееся хотя бы мнимой гармонизации, а вторые — как бесконечно длящуюся трагедию, то XIX и XX века раскладываются на две симметричные пары: Пушкин и Тютчев — Мандельштам и Введенский. Люди, возводящие генеалогию «зрелого» Введенского именно к Федору Ивановичу, делают это достаточно внятно и аргументированно, так что нам остается лишь множить соответствия. При таком взгляде «Мне жалко, что я не зверь…» оказывается как бы текстом‑двойником тютчевского «С поляны коршун поднялся…». Тем интереснее посмотреть, какие формы схожее мировоззрение принимает у романтика и модерниста. Если стихотворение первого — поэтически гениальная иллюстрация к финальной игре словами, то второго — слепок с развертывающейся мысли, избегающей всяческой закругленности афоризма. (Даже Введенского «мы» смогли раздергать на «эх, как сказал» — это ли не доказательство того, что мы так и не научились его «читать»?). Где у первого — романтическая желчь, у второго — холодноватые алогизмы и т. д. Можно, конечно, посотрясать воздух пресловутым «спекулятивным реализмом» или в очередной раз бумажно изнасиловать слова немало натерпевшегося за последние четыре года Адорно. («Ковер гортензия» — это стихи «до», «во время» или «после» Колымы‑Холокоста‑Хиросимы и далее по списку, с примерами из современности? А Тютчев?). Можно, но, кажется, все это ровным счетом ничего не прибавит к нашему пониманию собственно текстов Введенского.

ЕЛЕНА ПОГАДАЙ

Один из наиболее частых и привычных терминов, которые употребляются применительно к поэтике ОБЭРИУ, — алогизм. И в этом стихотворении А. Введенского мы имеем дело с алогизмом (который тут следует понимать не только и не столько как «логическую ошибку», а как логический ход отрицания, род апофазиса). Всю объемную апофатическую конструкцию «Ковра-гортензии», построенную на отрицаниях и повторах, можно также рассматривать как вид сцепления (антаподосиса), когда одно понятие (в обэриутской оптике — «глосса» или, следуя терминологии Я. Друскина, «иероглиф»), завершая собой предшествующий стих, становится началом следующего. В сцеплении этих иероглифов (червяк-Земля-покойники-трава) — в этом наглядном синтаксически выраженном перетекании одного понятия в другое — как будто бы наглядно отображается диаграмма распада мира (вопреки самому синтаксическому смыслу сцепления, призванного в обычной логике подчеркивать связь перечисляемых элементов). Мир распадается на отдельные элементы, и лирическое Я возглавляет (в буквальном смысле, в стихах, начинающихся с «мне») этот распад, выступая в качестве неотражающего зеркала или «видимого», но не «видящего» глаза, как это определил В. Подорога.

Повторы отдельных стихов (камушек смерти, ковер-гортензия, орел-человек), сшивающие ритмическую ткань текста внутри этой сложноорганизованной логико-апофатической конструкции, перестают восприниматься как собственно повторы: один и тот же стих, повторяясь в разных местах текста, приобретает новый, отличающийся от предыдущего смысл. Кажется, что эта вариативность внутренней формы повторяющихся словосочетаний и синтаксических конструкций делает стихотворение чрезвычайно суггестивным и, если такой эпитет вообще возможен по отношению к поэтическому тексту, разнообразным. Этот парадоксальный механизм превращения повторов в различения, при всей декларируемой обэриутами и самим Введенским, «бедности языка», работает именно за счет того, что одни и те же слова (глоссы-иероглифы), повторяясь, каждый раз звучат для читателя по-новому.

Примерно тот же фокус происходит во взаимоотношениях между разными местоимениями в тексте (мы с собой, мне, я): формально вроде бы речь идет об одном авторском сознании, которое, тем не менее, постоянно удваивается, превращаясь в игру омонимичными местоименными формами. Есть ощущение, что каждый из уровней текста (формы бытия авторского Я, риторическое развертывание в отрицании разнообразных элементов, ритмические повторы слов/стихов и т. д.) существует одновременно в двух разнонаправленных плоскостях (повторы не равны повторам, Я не тождественно Я, апофатическое отрицание не определяет субъект, но напротив, выявляет его принципиальную невозможность и неосуществимость).

←
(№3(21), 2026)