***
ветер, нева и — хватит
всё вспоминать взаймы.
жить — и не воевать, и —
неподкидной зимы
светлые клочья дыма
в небе, тёмном, как мы.
клятва невыполнима:
следующих невзгод
возле ерусалима
не завершён черёд,
экскурсовод бесплотный
шепчет своё «вперёд».
ветер наоборотный
дует из всех пустынь:
из непростых болотных,
из песчаных простых —
забирающий воздух,
приносящий поддых.
звук электричек поздних
напоминает, как
копится жидкость в слёзных
пазухах, и в руках
теплится текста спонсор,
словно ток в проводках.
***
картонное солнце потягивается, вставая
над бумажной страной, где печатное слово
провозглашено богом. но служить ему
могут лишь достойнейшие из достойных —
те, кто умеет читать.
мелкие предлоги, союзы, частицы и прочих морских гадов
добывают из пены прибоя
морей, омывающих страну со всех сторон.
мы тогда отдыхали на старом
обшарпанном словоморском курорте, но не умели
плавать, и каждый день приходили
на словесный рынок к утреннему улову.
крупные слова заранее разбирали оптовики —
поставщики грамотеев, а мы довольствовались
тем что осталось. после испещряли
бумагу всем этим мусором вперемешку
с местоимениями. это издавалось
в дешёвых сериях для простого народа.
и ты с гордостью несколько раз рассказывала мне,
что видела, как простец, едва грамотный,
читал из нашей книги заворожённо
глядящим на него приятелям невнятное
«я как не за потом перед мы и ты»
и они шевелили губами, повторяя,
думая, что молятся единственному,
сияющему, великому Слову.
***
Андрею Черкасову
селебрити серебряно бредут
по городу, по выпавшему снегу —
царевичу младому. сами все
в обносках, в инее, в подмёрзшем паре
дыхания. да, впрочем, уж давным-
давно и не селебрити они —
торгуют кружевами с бальных платьев,
кусками статуэток призовых
и записями снов, тайком взломав
те обязательные сомноскопы,
какие год назад установило
правительство.
любовники своих
возвратно-поступательных движений —
любил следить за ними ходасевич
с берлинской мрачноватой высоты —
знай трудятся. им при любом режиме
работа есть.
— покорно вас прошу…
— пошёл-ка ты, папаша! —
перебранка
веками не меняется.
легка
и лжива на мерцание и сплетню,
но тяжела, скупа на подаянье
и — паче — на подъём москва-присуха
в нелепых новоставленных гранитах,
замкадском техно легкого метро,
и будущих руинах гэс-второй —
блэкаутах, быть спетыми могущих,
черкасов, только голосом твоим.
***
Даниле Давыдову
какая разница, профессии
какой ты отдал жизнь свою? —
ни суггестии, ни трансгрессии,
ни постучать об что _ую.
возьмём бродячего философа,
разложим мозг по плоскостям —
такого пьяного и лысого,
и телом склонного к страстям,
что и албания, и косово
всю жизнь соперничают досыта,
где дать приют его костям.
не то чтоб прямо делать жизнь с него
иль шефом быть полка потешного…
вот приезжай в покровско-стрешнево
и потрудись прижиться там.
***
солнце заката, когда едешь в автобусе,
просвечивает салон насквозь особенным
марсианским светом. западно-сибирская равнина
или аравийская пустыня — совершенно
неважно, тем более что все племена плоской земли,
оседлые и кочевые, знают — это совсем
другое светило — не то что утром не то что днём —
самое красивое из трёх. в его лучах
еле видны, как свечи в полдень, костры у обочин,
на которых люди готовят баранину с луком.
уже два часа в пути, и мне захотелось
присесть вместе с ними, а не тащиться
по клиентским делам. на четверть конь, наполовину абориген,
я проделал большой путь от убогого денника
в дальних степях, и теперь — судебный
ходатай по делам соплеменников-полукровок,
попавших, как кур в ощип, во всю
эту цивилизацию. уже ем мясо,
а не подножный корм, как они
испокон привыкли. окончил гарвард
и имею степень.
солнце заката
навевает дремоту, но подступающие сны
постоянно прерываются то дальним рёвом
племенных быков, любящих потешить свою плоть
именно на закате, то щёлканьем пуль
кочевников, изредка нападающих
на дальнобойные фуры, но на рейсовые
автобусы — никогда,
то громким шёпотом с задних сидений
«ну какой билет, какой штраф, дурачок?
остановка будет —
я тебе отсосу»
***
как на литографиях тысяча девятьсот тринадцатого
«москва в две тысячи шестьдесят третьем году» —
стоэтажные здания на патриаршем пруду,
межпланетные экскурсии, новые нации —
так теперь нажмёшь на особые точки запястий,
открытые офтальмологами м. и а. имярек,
и кровеносные сосуды на изнанке закрытых век
нарисуют тебе недалёкое счастье:
несмотря на то, что столицу империи
осаждают ударные дроны со всех сторон,
каждый день открывают новый вокзальный перрон
хипстеры, покрытые разноцветными перьями.
поезда давно не ходят, но перроны нужны,
чтобы по ним прогуливаться летними вечерами.
перед каждым несут его портрет в траурной раме,
на заурядный случай времён перманентной войны.
музыкальный критик небаба стал снова городовым
и стоит на углу тверской и охотного ряда.
территорию нового плац-парада
охраняют знакомые геральдические львы.
вон мальчик управляет живым скутером,
держа трёххвостую плётку в каждой руке.
вон девочки стоят в очереди за «гарри поттером»,
впервые изданном на чиновничьем языке.
***
картонными фигурами солдат
три ночи заполняли бомболюки
и медленно летали вдоль границ,
покачивая крыльями, как варвар —
украшенною гривою коня.
картон, конечно, не в пример скромней
чем глина, но и наш царёк убогий —
не император ци шихуаньди.
авось и их когда-нибудь найдут,
кого — без головы, кого — без ног,
кого — распавшихся на мёд и плесень,
как пел один там.
ну так что ж. мы тоже
спим там, где нас застанет вечный полдень
иль временный. война на всех одна.
из вещества того же, что и сон,
мы сотканы. и смерть на сон похожа.
и наша жизнь лишь сном окружена.
***
переехали в древний эдем на крови
от привычной смертельной любви
заполошную старую кошку чесать
и об опыте травмы писать,
штопать улицы — тростью, а вены — иглой,
и бомжихе одной испитой,
не владеющей речью столичных дворян,
объяснять за «пардон» и «сорян»,
или ровное место засыпать песком
словно дачу — плешивым леском,
и тому, что Лесков говорил о блохе,
оправданья искать в галахе,
и на каждом окне утвердить по цветку,
по возможности снизив ку-ку,
и весну разделить на лонгрид и смолток,
как яйцо — на белок и желток.
***
Die Wilde Jagd несётся за тобой,
петляя. Не петлять они не могут:
их ноги левые — короче правых,
а о руках Урсула Ле Гуин
сказала всё.
И это утешеньем
тебе, едва бредущему, служило.
Над пустошами догорел закат,
и в воздухе сгустился еле слышный,
но чёткий крик неотвратимой птицы,
которая всегда сопровождает
охоту.
Этот дом — не твой приют,
и травы говорят на языке,
тебе чужом. Скорей открой глаза
во тьму, тебе родную, в тёплый морок
начального. Там некто на лошадке
как перед лесом встал — так и стоит.