ИЗ ЦИКЛА «МОЙ МЕССЕР»
В 1910 году вышла книга английского фантаста Герберта Уэллса «Когда Спящий проснётся», в которой был описан воздушный таран одного летательного аппарата другим.
вики
3.
Одна минута на моих часах
Раз! – я застопорил это чудо
Минуту назад его не было, –
Оно стало!
Ноль-ноль
Входит Господь на ослике мягком
Он входит, и его ученик
Подкладывает ладонь из книг
В виде листа
Вербы-вербы на окрестках
Пальмовые глаза Севера в этих отрезках
Листа ещё нет, лишь почка
Она жива!
Входит Господь,
И Он идёт без радости и унижения
Только любовь, которая не спасёт
Его,
Нас, – возможно,
Нас, – всегда,
Всегда, – только нас
Если кровь на ладони живущего, – эта любовь
Не с того куста
Испепелённые жаждой глаза
И не та, и эта, и та
Любовь одна идёт
Ослик качается, он не волшебный
Ношу несёт такую, что бездна
Завидует, опрометчиво себя предлагая
Ему,
Не нам,
Не тем, кто ладони простёр к любови
И вербами вымощен путь слёз
Нас
К нему
Глаз жажда Его
Для нас
Дайте воды Ему
Не делайте больно
Он идёт, суров и смиренен
Через нас
Насквозь
Потому что волшебен
Потому что то, что пронзает любовь
Течёт двумя водами:
Красная с белым
И больше в нас чужое не делается чужим
Мы с ним
В нём
Им
Любовь строга, любовь всепросторна
Но глаза Христа, когда он входит
В город,
И вербами всё полно
Что бывает не видно, когда светло
Что бывает немыслимо, невероятно
Он входит в наши тела как храм
Входит в стены домов,
Отменяя прошедшее
И души режутся сами собой
На вперёд и назад
Безгрешные
Мы стоим
И молчим
Полные только Им
Он движется замертво
По повороту стебля
И верба выбрасывает листы
Пальмы с вербами стали малы
Нежны
Нами стали
Братьями
Мы
Всегда, тогда и сейчас
Проиграли
Всё
Не вынув наши глаза
Из собственной
Темноты
Подкожные валики мясо украли
И вербы мажут ладони свои
О свои листы
Мы встали
Для радости вкруг огня
Снедающего седока
И Его коня
4.
И если неон догорит, и красный, пурпурный и мятный
Растает
Останется след на заре
На самом таком
Что и небом не стало
Но было в сознании
Спящего рядом
С тобой
До конца твоих глаз пробежало
И самолётом,
Невидимым,
Потому что след
Так тонок и нежен,
Что сопел его не бывало
Там точно,
Но был он, однако
Планет
Окружности точно его угадали
И принята эта была сверхволна
В глубины Небес
Небывалых тогда
И сны все сияли сплошною зарёй
Золотою и каменной,
Словно однажды
Достали из сломанных глаз их зрачки
Как фиалы курганов
И блеск брызнул ввысь и вперёд, –
До конца
И тьма жала зубы к краям,
Не притронув
Своих тонких острых ножей до меня
До тебя
Лежали мы вместе как в сломанном чуде
Всё потому, что и проку в нём нет
Что делает меж огневых двух конструкций
Дом, тело и сердце
То надо смотреть
Сквозь воплощение сверхреволюций
Смотреть в глаз и думать, что делаешь твердь
Ты делаешь холмик, ты мажешь рассвет
Своими двоими
Сверхснами, коснувшись
Как в морок, чуть руку в него опустив
Ты выловил сразу все сети из этих
И тех, и предшествующих
Книг, мультфильмов, мотыг
И амфоры встали, от блеска чуть кривы
В двух сотах соседних старик и тюрьма
И рыбка лишь мелкая,
Голос из мутной
От таянья льда и сползанья в него
Она говорит:
Вот и Слово, значенье как будто
Не делает больно,
Бескровно, само
Оно пронесётся над тем, где и не был
И будет там Небо,
Взломав как крыло
И тот самолётик, которого не было
Так вяжет весло,
Прикасавшись к воде
Плывут две рыбёшки:
— Ты видела что-то?
— Вот там что-то мается, жжётся во тьме
Над водами, вставшими вровень с Востоком
Гремит горизонт,
По волне вдоль весла
Выплёскивается треугольник
Я, амфора,
Ты
И могильная мгла
6.
И вот идёт
Лёд над пашней
Так слизь улитки сметает лист
В неё заворачивается земля
Виноградная лилия, она так скалится
Не имея ничего, кроме жерла
И усов для чувств
Одной такой
К третьей
Будто планета становится жравчиной
Как в книге фантаста
Скафандры ничейные
Разбитые яйца животного
Мы из них отрешены
Волною детского прошлого
Под ними листы сожжены
Нашими усами, еле уловленным шумом,
Говорящим так,
Как мы думаем
Ровно-ровно в лист
Ложится слизь любого псалма,
Если виноградник покинут однажды
Самим жмыхом, из-под земли и неба дующим
Жаром или льдом
Пустыней или водой до километра вглубь
Мы сожжены своими листами
Мы думаем головами
Как будто ус прав,
Недремлющими волнами
Окружённый как отсутствием листьев
Ум, шум, гул, —
Дул
Выдохнуть может только лист
Можжевельник чист
Дендрарий весь как осенний лист
Скружен и выметен
Трещит от сковывающего его льда
И виноградник отчаяния
Покидает даже
Ночная прохлада
И тьма
Огонь в бушующем океане
Планета имени открывает глаза:
— Мама, —
Зовёт лист, отражённый пока нигде
Он перевёрнут
И глаз во мне
Делает открытие невозможного:
Мир населён животными
И мной говорит смола
Она текла по брусчатке города
Неосторожно
Размазанная по пути к крепостной стене
И что-то лучшее
Осторожно
Приглядывается к тебе
ВХОД
Звезду такую в волосах
Заплёл Господь сегодня
Что ночь спустилась по холмам
И имя моё просит
— Зачем тебе любовь дарить? —
Спросил я что-то вдруг
Ведь я не то, не та, не тот
Я просто жест,
Испуг
И точка, где я в землю врос
Всего лишь толокно
Я мальчик, я бегу всерьёз
Лишь от того, где что-то
Было, было
Скрыл холм один меня,
Меня
Другой прикрыл себя, себя
Осталось вопрошанье
Одно лишь имя,
Без названья
Одно лишь слово,
Соловей
Какой-то серый
Без затей,
То зяблик,
Зимородок
А по холму, когда спустись
Когда пригнись, ложись, умри
Я видел, что встречала
Меня змея
Мне пальцы жала
Как маленькому мне
Она сказала мне тогда:
— Привет, я вот,
Твоя змея
Стою у входа не туда,
Куда сейчас тебе всегда
Не надо,
Но возможно
И серый соловей, и дрозд
И зимородок мне сказал:
— Ведь это не тревожно
И жал мне руку, пальцы жал
И холм последний прошептал:
— Остановись,
Неможно!
ВЕРШИНА 1079
Кто-то врезал в палатку мессер, чёрный нож
Огонь шёл то ли снаружи, что было бы важно,
Если внутри хижины есть
Мессер, —
Он
Может делать пространство шире
Для бегства людей от огня
Внутри меня
Он,
Лёд,
Находящийся позади, впереди
Внутри огня
Где шла снежная
Доска или что-то
Шарообразное
Извне было видно,
Внутри только чёрный мессер
Раскрыл свои белые два
Обоюдо-
Два
Огненных лезвия, —
Вон!
Не мир, но
Мессер
И взрезана часть,
Остающаяся внутри
С двух сторон раскрытия
Цветок выбил из себя бутон
Как событие
Они бежали
Один в носке,
Другие восемь как были
Из центра события
Вынесенного на волоске
К центру расщелины, перевала
Что-то произошло
И будущего не стало
Мессер выполнил свою осторожную миссию, —
Он вырезал
Покой из сна и раскрыл
Внутренность любого события, —
Из него один исход, —
Бегство к покою
И осторожность меняет себя на панику
Моральную и любую
В одном тряпье
Выбегаешь из дома
И дальше только проток в тебе
Вымывает олово языка
Глазницы пустеют
К марту тебя найдут
Щуп и бур протаранят слежалые пласты археологических масс
И на кончике этого мира, —
Кусочек одежды и мяса
Давай, бери!
Станешь моею женою! —
Говорит насельник коня,
Под уздою
Схрюпывая замёрзшую страну в кулак
Он сын хана,
Ты, если женщина, —
Уже не враг
Без языка, жала,
Слабоумная или не носит платка
В палатке что-то случилось
А теперь уже только повреждения
Костей, черепов
И самого коня
Исключая насельника
И седла
Центр мира
Не смещается по принципу занятости
Седоком седла
И даже коня,
Переделанного в слове «лошадь»
Для остроты предчувствия
Мессер чёрный режет ткань
Она падает как завеса
Храма
От прикосновения события, происходящего рядом
Не с тобой, —
Не трогай
Вершина 1079
И на ней волшебным
Железом выбит гвоздь из дерева
Молитв и убийств бесконечных
— Или, Или, —
Он говорит
И меняет событие на простую вечность
Девять бегут по склону вниз
Их пугает что-то,
И невозможное рядом
Лишь бы не передрались
И конвульсии скроет снег
Лёд, передел тел
Разложением
До начала марта мир спит
Под снежным курганом, в хрустальных гробах
Все живы пока,
Их спящие души до Пятидесятницы
Будут просто видеть свои простые сны
В них пробегает всё произошедшее,
Но в другой степени правды
Не важно, что двинуло нож коня, —
Важно, что в грёзе их находится сейчас,
В центре живого огня
И они спят, как убитые в книге «Убик»,
Чуть теплее нужного,
Холодее с каждым остатком
Чуда,
Сделавшего их мумией и золой
Из их мяса становится дом,
Церковь живая, для каждого мёртвого, —
Неземной Храм,
Опочивальня
Для тех, кто принял событие осторожно
Или неправедно
Нет мёртвых, и нет живых, —
Все в ледяном сумраке ожидания
Все книги встали лыжами под сугробами вспененных в них
Слов осторожных
Праведных
И кинжалы
Других,
Дерзких,
Старых,
Грубых и злых, —
Тоже встали
В начале других неправедных
И нужных
Книг
СКАЗКА О НЕБЕСНОЙ ЦАРЕВНЕ
В яслях, где хлеба животных
Преет, вздыхает Дева,
Она не помазана словом,
Она ещё не Королева
Спящая, в мертвенном зареве
Внутри того, что не стало
Внутри того, что очиститься
Должно сначала, потом
Только потом разбужена
Только потом как стала
Вдруг
Колыхание тяжести
Небесного поцелуя
Месяц! — кричит зачарованный
Ветер! — кричит царевна
Боги и Духи, — волшебники
Счётом семь или девять
Числа как стаи жаворонков
Вороны тоже певчие
Там, где в яслях царевна
Становится Королевой
Плод самоприродный
Плод от никак не дерева
Плод от всего, что станется
Прямо из светлого будущего
Оно, это зарево пламени
Ветром тишайшим ляжет
На щёки её обмёрзлые
В ледяном её состоянии
Она как из мёртвых заживо
Рождённая под облакы нам всем
Она словно вечно зрячая
Внутрь снами и нами
Растёт из каждого нашего
К ней обращения, жалобы
Наши слова как ножики
Наши молитвы певчие
Они по неосторожности
Делятся нами на кладбище
Певчих отвергнутых воронов,
Принявших затвор молчания
Петь они могут лучше ведь
Жаворонков-скорострелов
Чьи сладкие булочки любики
По нашим сердцам проносятся
Жаворонков подковали же
Им язычки заштопали
Волки, кузнец и козочки
Семеро рядом стоящие
Все пришли в опочившую
Коконом Королевишну
Бережно завернули ведь
Тайно её припрятали
Качали-молчали нолики,
Шли времена-столетия
И вот ветерком разбужена
Сама встаёт из яслей она
Она вроде оберемена
Логосом нечеловеческим
Таким, что и слово правды
Об этом никем не сказано
И только лишь песенка нежная
Волшебная, всех морочащая
Жаворонков над лугом
[Где там ищи её]
Сладкоголосые стражники,
Вечные вестники-сказочки
И над распаханным хлебушком
Только что распечатанным,
Взломанным чревом мира том
Стоит один соглядатай
Он то ли волк, то ли дерево
За вечным льдом не востребуешь
Да и ворон, отказник, давший ей
Обет неговорения
Невыпевания чуда
Из самой взаправдашней правды
12.
Когда упал назад туда
Где кроличья нора
Летел так долго что затем
Когда летел смешались дни
Где было время, — скороход
Где было время, — взад-вперёд
Без стрелок и минут
Поссорившись с умом и всем,
Что движет чай и мёд, — печенье к ним
Всё как бы Шляпник говорит:
— Смотри, смотри, как ты сошёл
С ума минут,
Напополам,
Затем по каждой из секунд
Ты здесь и там
Нигде в тебе, всё потому
Что сны смешал с углём
И пишешь, как твой друг Андрей
Портрет за каждым сном
Ты пишешь, пачкая тетрадь
Ты маленький, иди поспать
И колыбельных стройотряд
Выходит из стены
И мыши, мыши говорят:
— Щелкунчик, князь, ты просто ад,
Придуманный себе
Мы там живём, вот здесь, в норе
И каждым годом, в час какой
Здесь нет часов
И только стол
И печка,
Чай, печенье к ним
И мы сидим, молчим и ждём
Минут твоих часы
Пришёл, так сядь
Прилёг, так спать
Глядеть в то, что затем потом
Присниться нам должно
Пиши нам важные глаза
Пиши нам кровь, и чай, и стол
И Шляпник, наклоняясь в тетрадь,
Невразумительно прочёл:
— Здесь мыла что-то на дворе
И мама раму без часов
Без стрелок нолик по золе
Всё чертит мудрый кто:
— Сотри, сотри, — они кричат
— Не время это всё сказать
В норе, в гнезде, за тем столом,
Где чай и сладкий мёд
Здесь мудрость не растёт, не прёт
Не греет, не идёт вперёд
А только голова
Сама собою движет лёд
И первые слова
И плод,
Сорвавшийся едва:
— Кто ты?
И шепчет, отлегла
Та жизнь сама, и эта тьма
А ты всё:
— А?
…
…