ИЗ ЦИКЛА «СТИХИ О ЦВЕТАХ» (2025)
***
Как сладко пахнет кожа у кадавров,
как молоды они и сплошь атлеты,
сказал безлицый жоржик и поправил
в петлице слепнущий подсолнух.
Привстал подсолнух,
продрал глаза цветочные и ахнул:
кругом дымятся трупы тёплым паром.
***
Он пылью на искусственных цветах
мечтает стать, на пыль и отучиться,
но где, он вопрошает, это место,
в котором я науку пылей нежных
смогу объять и пылью же случиться?
У матери спроси, она ответит.
***
Смотрите в бездну, мальчики,
из бездны птичка вылетит
и, укусив комариком, о
братно полетит,
но мальчики и без отмашки,
заелисейские ромашки,
казённый этот мультик пьют глазами:
всё чик-чирик да з-з-з
всё з-з-з да чик-чирик
и льётся изо рта и льётся в уши
мы птичка мы комарик мы ингуш.
***
Глубинный лазарь под сим камушком лежит,
а некто в венчике ему и говорит:
всем встать, играет гимн от дяди стëпы,
но всё и вся лежит, не шелохнётся,
и только музыка откопанная вьётся
над лазарем, украшенным венком.
ИЗ ЦИКЛА «СИНЕФИЛИЯ» (2026)
Синеет крона в майской домовине.
Я пригляделся: ночь, дома — всё синее.
И всё не дышит. Господи, прости!
Я верую во всё — до воскресения,
во всё, но до границы до последней,
до той, где загибается бумага
и вешний загибается листок.
Я пригляделся: из синеющего мрака
выходит Он — и дышит дышит дышит.
Всё — надышался. Господи, прости!
***
…я много чего помню, но описывать этого как Пруст не
стану, лучше так повспоминаю.
Е. Харитонов
Каким дерьмом моя садовая забилась.
Забилась вена на виске,
и я на белую бумагу опросталась.
На ней вся жизнь моя осталась,
все экскременты — на горошине-клочке.
Как перекошено поэткино лицо:
ах! не сорвись с бумажки, говнецо,
ах! не соври и расскажи, как было.
А было так — пускай не по порядку:
нам муравьями кухоньку прошило,
зааты-батыли они под дудку-матку.
За казнью — казнь вторая: рези рези,
от них — скулёж, не человеческий, а пёсий.
Что после? После — старая больница.
(Плыву, плывём — за что бы ухватиться?
За что не хватишься — гнилое.
Спаси мя, Золотарь, побудь героем.)
Как перекошено её-моё лицо
от несваренья с дисфорией: я устала.
Мой Юго-Запад, что же с нами стало?
Зачем мы дыма наглотались, говнецо?
Нет времени сорвавшимся подумать.
Смывает всё летейская вода,
и, онемев от непосильного труда,
ко дну идёт девичья память.
***
Я мёртвый лебедь. Я Людвиг Баварский. И не знаю куда плыть.
Е. Харитонов
Пока мы Людвига смотрели,
наш милый папа умирал —
как сквозь магический кристалл,
мы умирание смотрели,
и нас пленяло удвоенье
кхе-кхе отца в кхе-кхе монарха:
Елизавета, как мне жарко!
Как мне херово-то! Воды! —
вода — и лебеди поплыли
во тьму на звуки темноты —
кхе-кхе и стон до хрипоты:
Царевна-Лебедь, где вы были?!
Сиси, сестрёнка, кем я стал?..
Не бьётся сердце — как иссохло —
Елена, милая, мне плохо! —
дрожит магический кристалл,
и небо освещает Лебедь
(Елена Лебедя зовут),
из тьмы во тьму они плывут —
отец и Людвиг — вниз по Лете.
***
Стонет сизый голубочек:
Господи! обилье точек
пред глазами — это смерть?
Нет, не смерть, а много хуже:
птичий мозг на птичий ужин,
смыслов пьяных круговерть.
Вот и вертимся, однако
втайне ожидаем знака:
то ли шутовского рака,
то ли шёпотом Аз есмь.
Обеззначенные птички,
что нам Имя? Только клички
да приказ при перекличке:
дымом став, стремглав осесть.