Людмила Казарян. Невеликой птице такое снится. — Тарту; Рига: NRS, 2026.
В начале августа, точнее 4 августа 2026 года, в Сети просквозил и, напомнив о бренности бытия и микронах волоска, на котором мы все висим, вновь заставил мое сердце биться учащеннее постапокалиптический, провидчески прекрасный рассказ Рея Бредбери «Будет ласковый дождь», который заканчивается словами «Сегодня 5 августа 2026 года, сегодня 5 августа 2026 года…». К благодарности виртуальному пространству за эхо из читального зала и несомненному восхищению классиком неотвязно примешивалась какая-то тревожащая нотка. Словно я что-то запамятовал и должен вспомнить.
И таки вспомнил: в новой книге стихов Людмилы Казарян «невеликой птице такое снится», которая только что вышла в тартуском издательстве «Диалог», есть именно такая строка «будет ласковый дождь».
Возник недвусмысленный намек — ты должен написать об этой книге.
Итак, поэтическая летопись Людмилы Казарян, зафиксировав некий milestone книгой «Стихотворения. Дневник 2011 — 2020», продолжилась. В предыдущем сборнике поэта выяснилось, что «с нами — Босх», а Бог, ergo, не с нами. Дальнейшие события — ковидная истерия и разразившаяся вслед война — показали, что с нами по-прежнему Босх.
Однако, несмотря на трагические и угрожающие обстоятельства, складывающиеся на забытой Всевышним территории (здесь каждый волен очертить границы территории самостоятельно), Людмила Казарян стремится остаться все в том же близком сердцу и повидавшем всякое «вишневом саду» поэзии, которую, хотел было написать — никому и никогда, но одернул себя и поэтому меняю формулировку на — хочется надеяться, что никому и никогда не вырубить топором.
В сборнике, как в саду аллюзий, намеков, реминисценций — людно, голоса аккомпанируют моему чтению: одни — просто давние знакомые, другие — аукают из времен, оставшихся яркими воспоминаниями, третьи, словно садовые фонарики, подсвечивают не заметные сразу дорожки, цитаты звучат, как цикады: «разливаются одне» (19), «слышишь песню? / жаворонку…» (19), «редкой птице удаётся…» (19), «Голос из прекрасного далёка» (24), «каменщика, который думает, что строит храм» (24), «мы шли под грохот канонады…» (25), «Ну чо ты вьешься чорный ворон…» (25), «в соседнем доме окна жолты / по вечерам по вечерам…» (25), «молилась ли ты на ночь под берёзой? / вон птица тройка мечется над бездной…» (44), «когда на плечи кидается волк…» (65).
А вот и датированное 22.02.2022: «что ж, говорят, я в аллюзиях знаю толк» (27). Согласен — автор осознанно и с удовольствием пользуется этими приемами и надеется, что читатель будет на той же частоте. Отношу мастерство вплетать, вовлекать, вставлять, смешивать отражения, капли, преломления, пятна, отблески из разнообразных источников, родников и ключей к несомненным достоинствам этого сборника стихов.
Пожалуй, только «ЗЫ» в одном из текстов удивило. Мне кажется, время этой фишки уже порядком прошло.
Мне увиделось значимым стихотворение на 37-й странице.
Скажу сразу, здесь совершенно не важно, что демонстративно срифмованы «кровь-любовь» (кстати, друзья, не исключено, что эта рифма станет вскоре элементом особого изыска, как рваные джинсы или трехдневная щетина), ну, хотя бы потому, что только любовь может и должна противостоять крови, которая льется сейчас рекой, да и какая, к бесу, разница, что и как рифмуется, когда память лупит, как «вожатый скакалкою по ногам», перечисляя травмы, которые принесло время двадцатого века: хиросима — карибский кризис — афган… И требует, чтобы ее, память, не поражали в правах сегодня, ибо эти прожитые, пережитые и изжитые шрамы, казалось, затянувшиеся и заросшие, сегодня напомнили о себе, воспалились и ноют, как никогда раньше…
Мы-то думали, что, раз живем в двадцать первом, тот, двадцатый спел «вот новый поворот» и действительно остался там, за поворотом, гранью миллениума, а он, зараза, тут как тут, фантомом, тенью, ссадиной, тянущейся из детства, юности…
Отсюда ощущение, что «словно уже разыграли лёгкую участь твою» (96), навстречу которой человек (разумеется, разумный, еще сохранивший способность чувствовать, не забывший, «что значит обниматься и целоваться» (13)) пытается хоть как-то обустроить свою жизнь, оказавшись «в паузе между «всё будет хорошо» и «ничего хорошего больше не будет»» (93).
И в этих обстоятельствах ЛГ, реальная ли, виртуальная ли, живая, не живая ли, признается: «И вот я сижу на облаке / В невыразимом облике / И наблюдаю горестно» (42), «Как покатимся к тёмным дням и векам / Книги бросим в топку» (50).
Ловит себя на желании: «Хочешь встать и сказать / Хочешь встать и бежать / Мало ли чего хочешь» (63).
Именно отсюда —
и внезапное, недолгое, импульсом прошивающее поэта сомнение в необходимости и прикладной значимости собственных строк: «И нет я не знаю почему пишу всё это в столбик / И кто всё это прочтёт и кого всё это спасёт» (38),
а следом —
«и это острое чувство вины» (94), восходящее к объяснению его Генрихом Гейне («Когда мир раскалывается надвое, трещина проходит через сердце поэта»), которое, объяснение, несмотря на давность лет, не стало банальным и не утратило смысла. Чувство вины, которое, отталкиваясь от мучительного понимания того, что от одного человека мало что или совсем ничего не зависит, приводит к осознанию миссии поэта, который, опровергая расхожее «Inter arma silent Musae», не молчит. И пишет стихи, и собирает поэтическую братию (теперь нужно писать — и сестрию тоже?) на тартуской земле: Людмила Казарян — известный и снискавший уважение куратор литературных фестивалей.
И наконец — страшные сны:
«почему мне невеликой птице / такое снится / будто я убийца» (104). Хотя это фигура речи, поэт предъявляет самой себе по гамбургскому счету.
Хоть и «птица невеликая», да и кто расслышит поэта, в лучшем случае держащего в руке микрофон, как цветок, но каждый текст — это скупое в своей точности высказывание, всё в котором: аллитерации, аллюзии, игра словами, острая, до аллергии, реакция на несправедливость и зло — обращено к каждому homo humanus, читающему по-русски.
Уже прозвучавший мотив бегства — сквозной в этой книге.
Он обозначен в самом начале книги: «а надо бежать пока дети смотрят сериал / бежать в себя» (6); «побегу на берег моря / в замок из песка» (26).
Первая из «послековидных» главок называется «Февраль/Бежать». Вслушайтесь, в какой новой аранжировке здесь всплывают доносящиеся эхом строки Бориса Пастернака: «…Писать о феврале навзрыд, / Пока грохочущая слякоть…»
Ужас, испытанный в феврале 2022 года, ошеломил, оглушил, поначалу обездвижил, поэтому сквозь невероятное потрясение на свет выкарабкивается инстинктивный план — бежать. Бежать, забыв все уже испытанное плохое, поскольку «всё что было до / покажется раем» (33).
Одно стихотворение хочу привести целиком, поскольку мне оно увиделось точкой, фокусом, где сходятся многие лучи, которыми светится эта книга.
***
знаете, ваш отель
очень даже не оч.
я вообще не хотел,
чтоб застигала ночь.
а днём туман до небес,
тепло — а рук не согреть.
зрелища ваши не здесь.
век бы мне их не зреть.
так-то он и красив,
и не то чтобы очень мал…
блажен, говорите, счастлив,
кто посещал? (99)
Поэтому оно и мучает, истязает — желание бежать из мира, в котором «пока плачешь на одной могиле / роют другую» (40), которому «нужны только железные зловещи» (83), в котором страшно цветут «червоны троянды / огнедышащие» (100), в котором «может мы как те жабы / у которых в засуху /головастики жрут своих братьев» (102).
Но «в эпоху когда мы ещё не состояли из пикселей» (13) возврата нет. Хотя не хочется верить, что сбудется пугающий прогноз: «будет ласковый дождь…» (57).
Пусть мир пугающ, однако умение смотреть ему в лицо, смеясь сквозь слезы, это тоже форма сопротивления, пусть и слабого, птица-то невеликая, но она поёт, и слово звучит! А стремление, неистребимая привычка обнаруживать красоту в этом изрытом воронками мире: «говорят уже идёт весна / крапивницей летит через дорогу» (91) — наперекор страшным «зловещам» века неизменно идет об руку с надеждой.
Хотя и сказано здесь же: «Кто боится лжи что ложится вечерней тенью / Что у ног ползёт становится выше больше / Просто не знает насколько страшнее правда / Ты сказал бы правду» (17).
Кто знает правду?
Рига, сентябрь 2026