* * *
в церкви закончилась служба
нам просыпаться не нужно
кружит и кружит над крышами птичье ворьё
дети заплачут снаружи
перевернётся корзина с прокисшим бельём
сердце моë, ручеёк зачирикал
стало так сладко и странно и глаз не поднять
крыши раскрылись и крылья крадут очень тихо
наше дыхание
в церкви давно не звенят
вы извините не плачьте не страшно не надо
в комнате звонкий и долгий ручей
в комнате тёплая радость
нет не будите летите не будет врачей
старый замок провернулся
в церкви расслабленно — пусто
перья устали у тонкой весёлой воды
наши тела это птичьи большие следы
* * *
пусть лежит её трогать не надо
в ожиданье Большого Потапа
в ожиданье железной луны
на которой собаки видны
пусть лежит голубиная книга
пусть бежит по дороге квадрига
новорожденный свернут в хлеву
а гробы против ветра плывут
ест собака и шашку и дамку
точат зубы железную палку
все дороги сбегаются в лес
новорожденный в свёртке исчез
у писца воспалённые пальцы
книга спит книга не просыпается
и поленом под игом моста
проплывает Вселенский Потап
* * *
а золотая тишина в деревьях плавала как воздух
и я хлебнулся ей холодной
на ложном отголоске сна
росой сияла осторожность
так сложно слушать глухоту ни птиц ни города ни ветра
по хлебным мякишам навстречу
неисправимый сердца стук
и безответный
тот сад в рассветном янтаре окаменевшая забота
он не показывал чего-то
земля следила чернорото
небесный зарастал разрез
* * *
Наш день распялился собачьей пастью
С шершавым языком кенокефала
Горячее и влажное несчастье
Дышало
Время шёлковая нить
Внутри часов обиженно звенит
За то что ты его не наблюдала
Стальную пулю выплюнул в зенит
Холодный полдень неприятно пухлый
В боку кололо
Колокол разлуки
Гудел брунел как разозлённый овод
Кружащийся над дуроватым псом
Мы связаны лучом
И луч порвался
Рассыпался как глазки гуараны
Так странно жалко подниматься рано
И обрамлять собой твой сон беспечный
Я вечность
Ты другая вечность
И между корчится
Паршивой сучкой несчастливый день
Он кончится
Найдемся в темноте
Увидимся разодиночимся
* * *
Как в близорукости скручены слизаны пальцы твои,
в дальнозоркости колкой спицей застряла кость.
Угрями на власяницах туч обратно расклинились журавли.
Лето не началось.
Жадная пасть окна выдыхает вечерний тягучий жар,
ты близоруко шаришь, но кормушку давно унесло
С неё голубиные тушки пасутся на гаражах,
железо скрипит о стекло.
Зоркий к улице, я вплотную позорно щурюсь
на куриные лапки твоих тёплых морщин.
Хмуришься: мужчина, во имя чего святого здесь куры?
Ты даже немного красивый, если молчишь.
Время отходит назад, и мы снова лестные незнакомцы,
вдох не случается, и подлежащая вряд ли скажет.
В тёмной комнате светящее лицо лучится иконой —
рыжая богородица пятиэтажек.
Вот твои крылья, твои непреходящие восемнадцать.
Вот моя гибель, весна, неходячие костыли и кровать.
Ты купила собачий корм, но так и не стала кусаться.
я украл в церкви две детских Библии, и не разучился врать.
* * *
Я достаю свою вавилонскую шерсть,
Завываю, чешусь, шкура гудит на пузе.
Густые текстуры запахов медленно грузятся.
Я отправляюсь в лес
На клещевой ретрит, на моховой олл-инклюзив.
Над головой искрит небесный хребет,
Роняет в сочный ковёр молочные зубы.
Гончие псы в пасаргадском ночном перебеге.
Как я отучился по-братски лаять согнувшись,
Отлечился от грубости.
лижу дышу чабрецом и мятой, сжелтив глаза.
утробой рычу я ломаю жар кровь нора
А дома ли лиса? Выходи скорее, лиса!
А дома ли сова? Вылетай, сова, поиграть!
а дом ли
атомный папоротника цветок собачье пламя
сучье племя слюнявое легавая псовка
Выходи поиграть, лисонька, вылетай поиграть, совка.
лапы следы лютость опричная жадность
это собачий камень понюхай
это псой
это пся
обоссать и сожрать обоссать и сожрать
кусай псота
лютица
кобелиная вонь
Эй, ямщик, брат, а ну послушай, что там такое?
А то ли пёс воет, то ли человек, бес его знает!
* * *
этой ночью не пишется ночью не пишется пи
чудеса закопали свои грановитые кости
в голых розовых сопках а ты не сопи не сопи
наступи и отбрей эти мысли сонливой заточкой
те что в детстве легко как обои в обидном углу
муравей почернелый и жалкий под огненной точкой
я катаюсь в огромной и чёрной пустой оболочке
я смотрю в это небо но нет не беру не беру
безрассветные ветры качают вселенскую муть
этой ночью не пи этой ночью не пили таблетки
раскатились большие и малые звёздные ветки
по ковру по земле и теперь не шагнуть не шагнуть
извернуться и скрючиться смертная память не даст
отогнуться от верных намëток хозяйственной мерки
наше дерево плотницкой чертит рукой карандаш
может тот что давно закатил не нашёл не заметил
буреломные воды заложат загложут виски
как же в детстве легко засыпать забывая о боли
муравей вероломной обугленной чёрной тоски
как же я виноват перед жизнью и перед тобою
этой ночью не пи не пищи ты не хочешь писать
отмывать в этом мутном потоке фальшивые гривны
я на дне галактической ямы устроюсь подвинусь
чудеса обжигают глаза чудеса чудеса
Третий лишний
Моё лицо — два заострённых глаза.
И левый глаз обыденно собачий,
Он изумлённо крутится в орбите,
И видит оба теплых мира сразу:
Мир летних трав и мир бетонных плит.
И по обоим плачет.
А правый железный, седой, человеческий.
Прищуренно пялится, лезет насквозь.
Он, веком расколотый, сохнет оскоминой
Им собранных, вскормленных слов.
И радужка будто в древесных колечках
И каменных сбоинах.
Мой третий глаз (как жаль, как жаль),
он смотрит печалью,
печалью.
Перейти к содержимому
