БАТЯ
Среди зимы стоит такой
с больной от ветра головой
отец не питерский — московский
бормочет страшные слова
но не боится голова
что свет луны — топор петровский
что Брахма может так стоять
среди сугробов на Арбате
слова тупые повторять
пиздец да ёбаный, да блядь
руками небо сотрясать
как этот трансцендентный батя
КУЗНЕЧИКИ
Памяти Александра Миронова
I
Не мне же нежиться и толковать о лете
о травах утренних, о зореньке заречной
Ловить губами предрассветный ветер
не мне же можно, Боже, Боже вечный?
А что мне можно, я уже не знаю
я письма от кузнечиков читаю
и мухи погубить я не сумею…
Гайтан мне шею окружает, шею
как бы кладя границу голове
и философии рациональной
II
Я и сам не очень понимаю —
для чего мне эта голова?
Я в ней письма от кузнечиков читаю
передумываю дикие слова
Дикие? А, может быть, кривые?
Может быть, какие-то ещё?
Милые кузнечики живые
до чего мне с вами горячо
до конца, до дна, до Византии
до Москвы, до Спаса на Крови…
Хрупкие кузнечики живые —
православные писатели мои!
III
Я знаю, что стишки — намёк на ничего
на боль, на боль, на кровь, на девушку-разлуку
а всё-таки живу, как бы не зная ничего
и вот Миронову лижу зелёную и злую руку
не злую — ломкую… Он был кузнечик мне
такой же тихий, невосстановимый
как трр, как трр… как Родина во сне…
как тень Христа и остального дыма
IV
Заводских пустырей догорает дыхание: сажа
Нет, напрасно живу… Я лицом опрокинусь назад —
вдруг ликует кузнечик!.. Не это ли, милый мой, даже
оправдание ада?..
Но что же я знаю про ад?
СВЕТЛЫЕ ПОЛЯ
I
Зачем тебе, читатель молодой
мои цветы, рождённые зимой? —
читай меня, когда побудешь лысым!
а впрочем, ты и так —
мой дорогой…
Из гипсовых полей, проснеженных навеки
не ангел прилетал
как стих о человеке
Не человек стиха, на статую похожий
белея, говорил
продрогший и прохожий
Что ангел? Тот же снег. Скажу тебе об этом
Я вижу:
ты стоишь и хочешь быть поэтом
И косточка ключа (холодного зимою)
приподнята к дверям
четвёртою рукою
II
По счёту нищеты…
Ни сверху облака бескровного
ни свиста русского окрест
ни таракана тошнотворного
ни Ялты — города невест
Мне даже слова не достанется
родного слова моего
Но что-то тянется и тянется —
и нет светлее ничего…
III
Зимы расплата благородная
вот эта мёрзлая трава
такая русская, народная
как будто ноты и слова
Когда душа под снегом мается
и песни грустные поёт
ей что-то снится, что-то тянется
и что-то скачет и клюёт
Январский, стало быть, воробушек
дурной копеечный певец
клюёт, клюёт её, как хлебушек
и убивает наконец
IV
Озябшие руки возьму, поцелую, не горько?
Зима синевато кругом, словно кубик, стоит
Наденем скорей свитера и дурацкие куртки
и выйдем в снежки перед Господом нашим играть
Я верен тебе, да и ты меня не обманула —
когда вдруг умрём, это всё повторится опять
Посмертной зари долгожданное чистое око
откроется красным над крышами крымских домов
и я закричу тебе: «Ленка, я тоже с востока
я русское слово летящих весёлых снежков!»
Я долго молчал, наклоняя сутулые плечи
но снег шёл и шёл, и однажды я понял во сне
что Бог наделил меня праздником снега и речи
затем, чтобы слово и Ленка, и слово, и снег
V
Синей мякотью снежка
в день февральский, в дым печальный
я наполню два стишка
или нет, один — но этот
нагулявшийся со мной
в череде фонарных улиц
где в снежке над головой
Сатуновский шёл сутулясь
В Симферополе земном
повредившись от разлуки
сунул я в карманы руки
повторил снежинки ртом
VI
…а в слове «холод» снег идёт домой —
там смотрит «кто» с небритой бородой
Мальчик и снег. Старик. Снова — снéга падение. Мальчик
снова стоит у окна, смотрит в окно, видит (снова):
белое поле покоя
чёрная цепочка следов[1]
снова —
чёрная цепочка следов
тянется
к горизонту… Снова
чей-то старик стоит у окна, поднимает голову, смотрит
(снова) как падает снег, темноту оттеняя
светом. Видишь?
— Вижу, — говорит старик Богу, —
Господи, с какой высоты
как долго
и как легко
он всё ещё падает
этот снег!
VII
…станут не строчки, а – . . . . .
рифмы не станет совсем
снежными станут цветочки
белыми станут стихи
Разве я знаю, когда и откуда
эта игра началась
эта зима в ожидании чуда
бабочек снежная власть?
Рифма плохая? Конечно, плохая!
Но хорошо? Хорошо —
словно в стихах, как в снегах, засыпая
в церковь впервые вошёл
Знаю заботу в четыре касанья
бабочек зимних балет —
в белых волнах мирового дыханья
всерастворения свет
То ли стекло разбивается где-то
то ли звенит в голове
то ли звезда, не дожив до рассвета
в снежной сгорает траве
Горько — не горько и сладко — не сладко
музыке на языке
В Библии летняя тает закладка
словно снежинка в руке
Знаю, что в храме, упав на колени
буду по горло в снегу
будут не строчки, а смутные тени
рифмы не будет вообще
Будет в надежде на снежное чудо
бабочек светлая власть…
Там я узнаю, когда и откуда
эта зима началась!
ИЗ ШКОЛЬНОЙ ТЕТРАДИ —
ветер? Может быть и ветер
или кто-нибудь другой
вдруг невидимо засветит
пустоту над головой —
или это планетянин
с тёмно-лунной стороны
перепончатою лапкой
тронет волосы твои —
пусть останется загадкой
словно детские стихи
сохранённые тетрадкой —
вроде этой чепухи:
«Ставрогин, Кириллов и Ван-Карамазов
однажды гуляли в посмертном лесу
Ставрогин с верёвкой, Кириллов с наганом
а Ван-Карамазов с крестом на носу
Давайте-ка, люди, хорошие люди
давайте не будем посмертно гулять
а лучше-ка будем, давайте-ка будем
друг другу хорошим стихи посвящать!»
[1] (чёрное – – черней, белое – – б е л е й)