***
I
Так смертно и дымно, как будто бы птицу убил
и звёзды столпились и в уши горят недомерку:
«Зачем ты младенца, морпеха, голубку убил,
Господнюю утку, и любку, надюшку и верку;
о птице лишённой, мы Господа свет подвесной,
о птице лишённой, — мы сёстры, мы слева и справа», —
из тени взывают орфея колючей блесной,
из тени лесной «голубика — зовут — Борислава»,
— Ты ангел морфлота, — ей шепчут, — ребёнок, пророк,
ты пепел и Кассиопея с горящих полотен,
твой спешный убийца в аду, суетлив и двуног,
и свет вопрошает его, незернист и безводен:
зачем он голубку мою, бесприютен и мглист,
бессмертное выжать во здравие жадного мага;
ты — белое пламя, он — автор, литерацентрист,
будь проклят, булгаков, горящая девка-бумага,
он тёмное что-то, дай смертью его обниму,
неладен, огромное небо доставший из ножен,
лети, дорогая сестра в петроградском дыму,
пилат, говори, обезвожен
II
два срезанных шекеля — принцу и людоеду
весь конь огневеющий — гиблому конокраду
я умер во сне по горящему саду еду
на тёмном осле по горящему еду саду
там голос цитатный тридцатого жара пыла
горящим самоповтором из трубки жутко
зачем вы убили елену мою людмилу
сладчайшую голубику господню утку
зачем же вы белую птицу мою лишили
сестрицу дурищу небесную бориславу
я господи доведён я монета шекель
я всё за еду и питьё колбаса и мясо
и белую шею срезает моей голубке
и свет выпивает блудливый иерихонский
сим-сим симфонический
просиявший горем
III
там снег идёт и гиблая голубка
мне говорит я мясо я калека
я нежный труп и неблокадный зальцман
и всех убью за воду и зерно
дымит хохочет пьяным попугаем
я образ твой ты в нём неузнаваем
и пью уже не воду и не кровь
сигарная раневская россия
и не шепчи мне аня аликевич
что свет не прорубь а здоровый голубь
про буквы из любого солнцепада
про тексты из любого смертепада
горенье птицесмерти человейной
из горя и горчичного зерна
и снег идёт раневский и гулящий
уютный богомерзкий беломорский
идёт идёт уютный смертеснег
IV
Леди долго руки мыла
Леди долго руки тёрла
Эта леди не забудет
Обезвоженную птицу
Мистер Стрикленд у холстины
И черна слеза младенца
Ничего совсем не стоит
Ни стихов совсем не стоит
***
какой-то странный сон где голым едешь в дождь
на гибельном осле среди горящих вишен
сквозь темноту и бабушку зовёшь
мол бабушка скорей но бабушка не слышит
но бабушка сама сплошное сон-тэвэ
— ты сон, — твердит, — уйди, ты белых птиц убивец,
ты беглый виноград о стреляной траве, —
и речь её дрожит от голубых кириллиц
— не трогай не бомби мы на руки повис
не ели земляник и города не брали
мы ямка смертесвет и потаённый рис
и ярцев ростислав о беспилотном рае
уже видавшем всё тювить и птицесмерть
простившее огню прощённое дебилу
не трогать нас в огонь и в страшное не сметь
живое приобнять елену и людмилу
хранить и смертенить и в пепле и во зле
мы лялечки мы брат но на руки не стоит
в последний целовать и дальше на осле
сквозь облако густое
***
гостиничный ужас описан, но нет, не болящей татьяной:
в лазури смертельное бьётся и в голое плачет окно —
— я мелос, — жужжит, — заблуждённый, я отсвет подруги непьяной,
дай имя, — взмоляет, — дай имя, я рай, и зерно, и темно,
я тоже, как ты, смертесветна и тоже в быту бестолкова,
дай имя, дай имя, дай имя, так страшно судьба занесла,
танцую в стекло огневое и бьюсь, что твоя волочкова,
целую невидного сына, тюремную толщу стекла, —
и жмётся, и жмётся настырно: убей, поцелуй и воскресни,
на лбу молодящейся дуры бездонный горит каравай:
— я всполох попсового детства, май-май орбакайтиной песни,
что хочешь, я рай эмигрантский, пожарче меня выбирай, —
и хнычет, и тычет по морде, звенит перебойною веткой,
одна лишь бабачит и значит ночным носогубным хо-хо:
— ты — ягода сталинской речи, беременной речи советской,
вась-вась у неё на посылках, цветущий у смерти в паху,
я речь, я порву пуповину, из неба постыдное выну,
мы оба эзоп, я молочна, твоё подцензурное «ме»,
уже не карьерий зелинский, поющий донос на марину,
не лена семёнова в смерти, не гриша батрынча в тюрьме;
мы кровка ночной земляники, темны, потаённы и дики,
спеши, мы не ад, мы другое, долой светоносные па:
не вой заоконной цезуры, не скотч на лице эвридики, —
орфей непрошедшего ада, геракл огневого пупа;
смотри: бородин бесполётный поёт во сладимом застолье,
темнеет больничный дашевский, хрипав рубинштейн фронтовой,
влетает пьянющий кенжеев, и все переспавшие с болью —
теперь пограничная клюква и вкопаны в свет с головой;
трепещет рубаха снарядно, струна вопрошает в рябине,
по водам гулящим, продольным за хлебом идут рыбари,
мы тоже теперь вертикальны, мы были квадрат пазолини,
молчи, губошлёп человейный, и смертью со мной говори
***
I
лев гумилёв говорит оскорблённой анне:
— мама я лагерный отсвет меня ползэка
в смерти мой образ хватай на большом экране
белая земляника больная мекка
что ты бормочешь мол губы в соку отныне
в глине в малине я страшен и в свете соткан
рот-землепашец моленье твоё о сыне
реквием твой высотный
что ты звенишь ах страшенное дно цензуры
видишь сиянье оно неуёмный оден
выбитый рот говорящий сквозь тьму беззубо
весь незернист и безводен и к песне годен
если молчанье оно — то сыграем в ящик
роза на лапе цветёт моего азора
белый из пасти обол золочёный длящий
грецкий дымящийся полуязык промзона
если дыханье оно — то сыграем как между прочим
выстрел его земляника горит божествен
горный ташкент головой его раскурочен
дымный звеневший упавший в огонь пошедший
будем кем хочешь огня просветлённый леший
ране распахнуты страшному гостю рады
только не просверки ягоды кагэбэшной
евтуха мёда тостующей полуправды
больше не мать иисуса не сын расстрела
пела во рву приграничное посетила
помнишь кремлю усачу за меня горела
голос молчал гуталина и осетина
II
анна из крови ташкентских горящих ягод:
— сын мой ты смертевишня тебя не надо
ты эмигрантские сны погудят и лягут
кто я была сапоги целовала аду
долго с огнём обнималась и в смерти пела
ехала оду верблюду и огнееду
брат мой сиянье садового самострела
хватит
оставь
не еду
уйми романтизм
это слышать смешно и дико
лучше бы сам падишаху и пел и печень
нас не простит одуревший безводный певчий
ангел расстрельный
военная голубика
видишь
реальная смертная голубика
та что была обезвоженный землебожец
в клетке металась мертва о воде молила
хватит не нужно
и новая песня ножниц
камень огонь малина
***
входит воздух слюдяной, гореть и петь:
— эй, в ночи советский бонза, не дремли,
саша, саша, я теперь яблокосмерть,
за меня держи ответ, команда «пли»,
саша, саша, я теперь яблоколёт,
светлым именем иду на праздник ваш,
дай мне имя, — бьётся пламенем, зовёт, —
ты фадеев, переделкинский этаж;
я расстреляна в ночи, я белый сад,
имя райское, бродяжий сталагмит, —
бац — и мёртвая подруга лет назад
восстаёт, неалкогольно говорит:
— эй приём-приём
все зовут а я подпочва где-погде
тишина о корнесловии своём
детский хлебников с котомкой по воде
птичий певчий человеком опалён
райский пыточный в белеющем пальто
и твоих астрономических времён
мне не надо я сегодня не про то
если новая страна возникнет «стой» —
притворюсь жемчужным зреньем для ворон
если новая страна воскликнет «спой» —
в твой приду расстрельный сон тим-тили-дон
говори я свет гудящий подвесной
я страшна я пятьдесят тебе шестой
говори со мною арфа
я тромбон
***
I
мелом, расстрелянным белым, огнём неумелым,
снящихся новых времён дрим-ца-ца
летний фаланстер подсудный стоит под обстрелом,
так говорит онемевшему небу отца:
— что ты о дыме обнявшем, истце полубелом,
синтаксис дыма и пепла, гудящий фагот;
новым и страшным приснюсь, нерасстрелянным телом,
давай узнавай меня, свет тебе в рот,
я блеянье чёрной овцы, я ползэка, полсына,
синтаксис неба, во рту симфонический кляп,
всё перепуталось — ножницы, камень, малина,
всё перепуталось, пап,
не разобрать — мы рукавные речи шаманов
или шаманская шварц, виноград-полузверь;
в небо иовий кулак, доведённый шаламов,
или цветок из говна о занёбном теперь,
хрящик советский, губами из досок и воска
дай говорить сквозь ночной переломанный зэк:
родина — яблоко, райский поэт — булатовский,
смертный цветущий обугленный полуязык
II
— дымшиц а дымшиц ты врал почему почему
о мандельштаме погибшем и сделал туристом
— мама я дым и горел в бесконечном дыму
в соре возился совочком ночным и нечистым
— дымшиц а хочешь воронеж ли владивосток
бирка к ноге и завьюжная нищенка надя
— мама мы синие ягоды смерти будь спок
соком измазанный край в ежевичной тетради
ягод-яго́да мы все смертесок теневой
скроемся в синей траве нешуршащ и неистов
— саша а видишь горит синеокий конвой
вместо поносных смердящих твоих эвфемизмов
— вижу но вышел же ссыльный велик и гудящ
мелосом синим тенист наплываем обкорнан
— саша беги же он песня он сросшийся хрящ
будущим гиблый и дикий ночной заоконный
кто ты теперь для него
переломанный мел
прыщик на попе советской пуглив и чернилен
в жирное масло швырнёт беспощадный чупринин
слышишь подходит шубинский шумит жэ зэ эл
— слышу не слышу но в горле моём пастила
сон всероссийский и крепко держу пастилу я
праздничный торт и сапожника мышь родила
папа входи и светлана люби аллилуйя
III
за этот фаланстер в огне, двуязычные па,
за рому в ночи тель-авивской, за ростю в тбилиси,
малиновый полуязык о не спасшем па-па,
протезный, отцу и огню, весь иовий и лисий:
— я тоже отец, я куриная участь в яйце,
истец обгорелого лба, обезноженный дымов, —
за свет в обожжённом лице и ночное це-це,
за новое небо гудящих твоих рецидивов,
за это подсудное речи моей мочевой,
за чёрную пустошь моих полуслов-полукровий,
за хрящик советский, ходячий её плечевой,
и маленький русский язык молодой и коровий,
за пыточных грядок ежовую бабушку-сон,
неземлю обмытых её окровавленных леек, —
в лицо — на тебе, восемнадцать, и плюс, и — моче в унисон —
нечеховский сад невишнёвый агентских наклеек, —
фадеев потёмок тебе, неповадное штоб,
привязанный дымшиц к ноге мандельштама, —
и свет прорезается чистый в обклеенный лоб,
как новое тело, восходит правдивая мама
Перейти к содержимому
