Остров на горе в морской воде, взлелеянной горой. АФОН (Отрывки)
Перевод с французского Валентины Чепиги
От переводчика
Поэтика Бриса Бонфанти выстраивается как радикально последовательное мышление в форме заклинания, где язык становится не столь средством описания мира, сколько инструментом его непрерывного переосмысления, а текст движется по принципу онтологической рекурсии: ключевые понятия — мир, чистота, сладость, горечь, нечистота — не противопоставляются статично, но бесконечно перетекают друг в друга, образуя замкнутую, но подвижную систему смыслов: повтор, парадокс, этимологическая игра и логическая навязчивость превращают речь в подобие философского ритуала. Бонфанти соединяет высокий метафизический регистр с грубой, почти телесной лексикой, разрушая иллюзию «чистой» духовности, его «плевательность» — не цинизм и не отказ от ответственности, но форма активного аскетизма, способ удержать остаток смысла в мире, где поэзия выступает как внеакт — действие по ту сторону действий.
Мир есть мир, и чистота есть чистое;
мир — чист, а нечистое — ненадлежаще.
Подобно тому как ничто не бывает абсолютно ненадлежащим,
всё бывает абсолютно надлежащим.
Подобно тому как ничто не бывает абсолютно нечистым,
всё бывает абсолютно миром.
Мир есть мир, и мир — сладок,
и сладкое — мир, и сладость — сладка.
Нечистое — нечисто,
нечистое — горько,
горькое — нечисто,
горькое — горько.
Подобно тому как ничто не бывает абсолютно горьким,
всё бывает абсолютно сладким.
Нечистое подлежит очищению (мирочищению),
нечистое подлежит подслащению, смягчению;
горькое подлежит очищению (мирочищению),
горькое подлежит подслащению, смягчению —
чтобы нечистое вновь стало чистым,
вновь стало сладким,
вновь стало миром;
чтобы горькое вновь стало миром,
вновь стало чистым,
вновь стало сладким.
Мир, рождённый сладким, ибо он — мир,
с самого начала становится всё более твёрдым, всё более нечистым.
Всё труднее миру, рождённому сладким;
всё более нечистым становится мир, рождённый миром;
всё более горьким становится мир, рождённый сладким;
всё более горьким становится сладкое, рождённое сладким.
Всё более горько,
всё более нечисто,
но никогда — абсолютно горько,
никогда — абсолютно нечисто.
Всё всегда сладко — но в меньшей мере;
всё всегда чисто — но в меньшей мере;
всё всегда мир — но в меньшей мере.
И когда, наконец, всё станет
абсолютно горьким,
абсолютно нечистым,
оно не сможет длиться,
оно не будет длиться,
у него не будет длительности.
И оно прекратится в тот самый миг,
когда станет абсолютно горьким.
И это прекратится в тот самый миг, когда станет абсолютно нечистым.
Горькое и нечистое будет тотчас же, в то же мгновение, абсолютно растворено.
И ничего не будет и ничто не было горьким и нечистым абсолютно,
кроме одного мгновения — но столь мгновенного,
что оно будет, станет ничем.
Никто ничего не заметит, и никто ничего не заметил.
Всё вновь станет миром, новым миром,
вновь станет сладким, новой сладостью.
А пока — мир становится всё менее миром,
сладкое — всё менее сладким,
нечистое — всё более нечистым,
горькое — всё более горьким.
Становится всё труднее быть сладким
в мире всё более горьком;
становится всё труднее быть сладким
в мире всё более жёстком — это верно.
Но требование обратно пропорционально возрастающей горечи,
требование обратно пропорционально возрастающей нечистоте.
Ибо если в мире, рождённом сладким,
в мире, рождённом чистым,
в мире, рождённом миром,
надлежало быть сладким абсолютно,
чистым абсолютно,
миром абсолютно,
то в мире всё более жёстком,
всё более ненадлежащем, нечистом,
всё менее мире
достаточно быть миром, чистым и сладким
всё более относительно,
частично,
крошечно,
инфинитезимально.
Именно в горькой, нечистой и жёсткой почти абсолютности
пылинка мира — чистого и сладкого —
становится всем,
становится абсолютом.
Ложь в большинстве и тяготеет к абсолютному большинству.
Зачем метаться, орать, паниковать —
ничего в этом нет ни страшного, ни катастрофического:
ложь — максимальна и мажорна и будет растворена, едва став абсолютной.
Хватит и нытиков-пессимистов, и доверчивых оптимистов.
Надоели эксцентричные плакальщики, надоели эксцентричные пирующие,
и левизна, и правизна, и низизна, и верхизна — всё до кишечных колик.
Довольно скандальчества, возмущальчества, блевотины.
Надоело истеричальчество, морализаторство, дерьмотворство.
До отвращения надоели брюзжальчества, пережёвывания, мочеизлияния.
Мне — плевать, тебе — плевать, нам — плевать, и всем — плевать.
К сентиментальной требухе наше сердце, к счастью, глухо.
Катастрофа идёт своим чередом —
спокойно, не о чем ни скулить, не во что веровать:
спокойно.
Катастрофа есть с самого начала,
так что, гоминиды, сохраняйте спокойствие.
Личинки с плохо сформированной оболочкой,
вы, что ноете или легковерите, —
тоже оставайтесь спокойны:
озёра и льды тают,
моря поднимаются,
пустыни множатся,
семенные бункеры — когда всё прочее, искусственное, нарочно бесплодно;
надвигающиеся голода,
нейтральные, бесчеловечные войны — ибо без ненависти;
машинное, цепное выкорчёвывание народов мира насмерть;
вырождение сущности,
а затем — ненужность самого существования.
Сокрушённые мировыми бедами,
истязаемые мировыми пытками,
осиротевшие мировыми утратами
и страдающие мировыми страданиями, —
мы глубоко на всё это плевали,
мы предельно на всё это плевали
благодаря благодати, благодаря благодати, благодаря благодати,
благодаря благодати пневматической плевательности,
благодаря плевательности духовной, метафизике нового единого;
благодаря взбиванию и биению семенного резервуара, устремлённого к яйцу.
Никто не может удержать хаос на уровне хаоса, когда хаос умножается.
Хаос умножает хаос — но космос остаётся космосом.
Сверхсвязанный космос включает в себя жадный хаос несвязанный.
Хаос ограничен нижним планом и не имеет доступа к высшему.
Хаос может быть упразднён лишь с того плана, который выше его.
Вне низких умственных споров, абстрактных и лжевсемирных, воинственно влекущих,
мы приходим на помощь — ближнему и дальнему,
всеобщему и конкретному.
Плевательность — вот что в основании действия.
Без неё всё разрастается каскадами
осложнений, заражающих тела и души, растраченные без завета;
сует, подтачивающих и подчиняющих тела и души, искалеченные без завета;
жестов, истребляющих тела и души, убитые без завета.
Наше действие — по ту сторону действий,
это неведомый внеакт известного.
И лишь этот невидимый внеакт действует,
приводит в действие действия видимые.
БРИС БОНФАНТИ (BRICE BONFANTI) родился в 1978 году в Авиньоне, во Франции. Библиотекарь высшей категории, работал семь лет куратором отдела рукописей Стендаля в Гренобле, затем в Кане. В данный момент директор медиатеки в Мартиге. В 2000 году начал создавать цикл поэтико-философских текстов «Утопические песни», выступая с ними на публике. Его стихотворные тексты должны исполняться мелодично, с использованием голоса как инструмента вербализации поэтического произведения. Композиции Бриса Бонфанти отсылают читателя к эпической форме и мифологическим и историческим героям, создавая новые миры и отношения «форма-герой» в современной реальности. Поэты разных исторических пластов обретают под пером Бриса Бонфанти современный голос: Данте, Есенин, Монтень… Поэт также использует графические возможности и геометрию страницы, чтобы как можно точнее передать дыхание поэтического текста. Брис Бонфанти является постоянным автором крупных франкоязычных поэтических журналов.
Стихотворные тексты Бриса Бонфанти переведены на многие языки, в том числе на русский. Печатался в художественных журналах Лиterraтура (nn°224 и 228, 2025 год), Дегуста (n°24, 2025 год).
ВАЛЕНТИНА ЧЕПИГА (род. в 1979 г.) — преподаватель русского языка и перевода, художественный переводчик, поэт. Переводила Владимира Маяковского, Игоря Северянина, Евгения Замятина, Виктора Пелевина, Михаила Яснова, Лилию Газизову и др. на французский язык; франкоязычных современных поэтов на русский язык (Филиппа Бека, Жака Горма, Бриса Бонфанти…), редактор Отдела переводов журнала Лиterraтура.