Iванiв Виктор. Избранные стихотворения / Сост., подгот. текста и коммент. А. Дьячкова; Предисл. А. Житенёва; Биографич. очерк А. Метелькова. — СПб.: Издательство Ивана Лимбаха, 2025. — 624 с.
Ощущение преходящести и быстротечности жизни окутывает при чтении стихотворений Виктора Iванiва. Ускорение неизбежно, потому что внутритекстовое время предопределено временем человеческим, ощутимо убегающим. Стремление поэта на одном дыхании произвести как можно более цельное и обширное высказывание выражается графически несочетаемостью и разной длиной строк в строфе: «они гадают и токуют пока не достигают вершины чертова колеса / они спускаются к утрене а пока лисица / лежит притворившись мертвой и хочет украсть петуха», «он подойдет, одна к одной, как крест сестре из Армии Спасенья, / и как покорность пароходному гудку». Мысль, разбежавшись, не видит препятствий, слог надламывается, смещается смысловой центр текста, становящийся из точки эллипсоидом. Словам критически мало пространства, они наскакивают друг на друга, дробятся, обрываются на вдохе, их края зазубриваются: «От … плахиплашмя», «д-раз-нит», « человечец».
Взаимодействие с текстами предшественников производится на уровне сюжетном, ритмическом, цитатном, фонетическом. В точности передавая на письме с помощью капслока и одномоментного возвращения к строчным буквам тембр голоса и манеру пения Егора Летова, крайне значимого для себя исполнителя, Iванiв выстраивает стихотворение «Молитвы ключ», одно из тех, где сдержанность уступает место надрыву и нежеланию останавливаться: «я проснулся в самый полдень и понял / ЧТО ВСЕ», — поток (бес)сознательного перекрывается намеренно, что можно считать актом насилия в первую очередь над собой, но никак не над творчеством Летова; его голос продолжает звучать, а «Всё идёт по плану» отсоединяется от создателя и уходит в область фольклора, прирастая новыми куплетами с актуальным содержанием. Полулегендарная история о пенсионере, исполнявшем семнадцатиминутую (вместо стандартной 3,5-минутной версии) этой песни на улице, становится подтверждением тезиса о глубинном, пусть и неосознанном понимании текстов Летова широкой аудиторией. В то время, как «Всё идёт по плану» написана в стилистике монолога среднего малообеспеченного советского человека у телевизора, «Молитвы ключ» представляет собой экстатически заряженное религиозное высказывание: здесь и апофатия, и богоборчество, и ироническая параллель с платоновским «Крестьяне говорят, что после революции не будет смерти». Написанное спустя два дня после смерти музыканта стихотворение «И когда гибкая фигурка гуттаперчевого танцора» принимает одним из первых летовское наследие как общечеловеческое и частное. Решение говорить, несмотря на кажущуюся невозможность, отсутствие морального права («За которых даже сказать не смогут ты или я»), принято самоотверженно, в исступлённом желании предотвратить грядущее уничтожение и разложение (читать: забвение) тех, кто сам по себе уже ничего не успеет сказать. «Закопать во Христе» смерть здесь означает не дать ей власть над духом человека, пускай и не верящего в воскресение и избавление. Обездвижить, обезличить чужое, пахнущее могилой, как жену, которой «накормили толпу».
Реминисценцию к другой композиции — «Беспечный ангел» группы «Ария» — можно увидеть в тексте «Он носил штаны все в дегте и ботинки как бензин». Читателю предлагается возможный вариант завершения истории того, «кто просто любит жизнь»: вместо абстрактного рая, о котором мельком упоминается в песне, — столкновение с локомотивом и вещественное доказательство приземлённости героя: «и потом деревня месяц собирала по частям». Никакого романтического налёта после демифологизации не остаётся: «беспечный ангел» становится «у*бком», автор не тратит время на описание окружённых ореолом загадочности странствий персонажа, лексика, используемая им, механична и прямолинейна: «мотоцикл стреляя в кеглю своим пушечным ядром / уносился», «лязг мотора, выхлопной трубы дымок», «пропали крики в гуле выхлопной трубы». Наравне с героем выведена женская фигура, своего рода брехтовская Ханна Каш, женщина с невыдающимся именем Мари-Лу и стандартным набором характеристик: болезненно привязана к возлюбленному, обделена вниманием с его стороны, но окружена жалостью абстрактных «всех», а к концу и вовсе сводящаяся к стереотипному слову, применимому к подружкам неформалов — «герла».
Раёшная, частушечная форма сменяется задыхающимся причитанием по упущенному, в котором не найдена была точка опоры: «Где же были мы с тобою / Когда <…> был туг воротник / и не хватало ртов / для бросаемой пищи / и слов не хватало». Катастрофическое мышление поэта сопряжено с постоянным возникновением самых причудливых метаморфоз, кажущихся порождениями горяченного сна — сна Турчина: «он — винокурня и корабь шинок и питомник / в нем голубятня и вертеп и сам он перьями порос», «не шар уже а поп Гапон», «стройненькую как греческая буква лямбда». Обезьяна, один из самых заметных второстепенных образов, возникает, когда заходит речь о провалившемся, о переставшем быть человеческим: она постмортальная карикатура «в галстуке пиджаке и кепи» на застывшее и неподвижное в людях, постоянно с ними соприкасается, держит под руку, «с гримасой скабрезной / Мертвого повторяет лицо». Поиск нового названия объектам видимого мира не заканчивается, подбор имён должен работать как код, с помощью которого будет построена защита для хрупких вещей сегодняшнего дня, где ещё можно кого-нибудь сберечь.