Я возвращаюсь: Современная поэзия на идише в русских переводах / Сост. Й. Матвеев; под ред. В. Дымшица и Й. Матвеева. — М.: Книжники, 2025. — 316 с.
Светская литература на идише в том виде, в котором мы ее понимаем, появилась достаточно поздно по европейским меркам: во второй половине XIX века. Дело в том, что долгое время самого понятия «светская литература» в еврейском мире практически не существовало. Ориентация на религиозный запрос общества не допускала возможности возникновения текстов, рассчитанных на массового читателя и при этом не духовно-нравственного направления. Первые писатели, патриархи идишской словесности — Шолом-Алейхем, Менделе Мойхер-Сфорим и Ицхок-Лейбуш Перец — ориентировались преимущественно на русскую прозу, которую мы сейчас называем классической: от Гоголя до Льва Толстого. Пережившая стремительный расцвет в начале ХХ века, еврейская поэзия семимильными шагами догоняла все то, что прошло мимо нее в прежние времена. Так, Мани Лейб стал родоначальником идишского фолк-авангарда и романтизма, Ицхак Каценельсон запечатлел Холокост изнутри, из «сердцевины ада», по выражению Залмана Градовского, подробно и крайне эмоционально каталогизируя происходящие зверства, сплавляя жанры военной хроники и эпитафии погибшим жене и детям. Центрами идишской литературы в разные периоды становились Польша (причем в ней было несколько своих значимых точек — Лодзь, Варшава), СССР и США. После войны на карте оказались выколоты новые точки — в первую очередь, Израиль, а также Великобритания, Нидерланды, Аргентина. Сборник, который мне сегодня предстоит проанализировать, собрал под одной обложкой поэтов со всего мира, представителей разных поколений, участников самых разнообразных объединений, тех, для кого идиш был родным языком, и тех, для кого он является выученным.
Книга «Я возвращаюсь. Современная поэзия на идише в русских переводах» представляет собой билингвальный сборник, в котором, по утверждению Бориса Зайчика и Йоэля Матвеева, оригиналы приведены специально для «энтузиастов» языка, поскольку стремление к изучению идиша во всем мире неуклонно возрастает, равно как и число носителей. Смелая мечта вывести его из числа уязвимых становится ближе к исполнению не только за счет стремительно увеличивающегося населения ультраортодоксальных общин США, Израиля или Канады, но и за счет сотен молодых людей, не знавших идиша с рождения, но выучивших его во взрослом возрасте и взявших на себя ответственность быть языковыми активистами, читать, писать, переводить, организовывать этнокультурные фестивали и лагеря, сочинять песни и вести блоги, не обязательно будучи при этом религиозными или в принципе евреями. В России действует несколько онлайн- и офлайн-групп единомышленников, собирающихся для возрождения еврейской культуры и восстановления утраченных связей, соединения порванной «золотой цепи». Меткое выражение Аврома Суцкевера применимо не только к писателям, наследующим традицию, но и к рядовым идишистам, горящим своим делом.
Вступительная статья Валерия Дымшица, открывающая книгу, представляет собой краткий обзор творчества каждого из авторов по отдельности. Она снабжена культурологическим комментарием, обрисовывающим положение идишской литературы в исторической парадигме и в современном мире. Мы пойдем по той же схеме: в общих чертах обрисуем биографический контекст, проведем параллели между героями книги и теми, чья поэтика может быть близка в той или иной мере некоторым из них, если потребуется, сделаем акцент на политико-этических убеждениях пишущих.
Открывает книгу Лев Беринский, самый старший из поэтов, носитель идиша: несмотря на владение разговорным языком в совершенстве, писать стихи на литературном он начал в зрелом возрасте, уже обретя известность как русский автор и переводчик. При рассмотрении стихотворений «НТР — научно-техническая революция», «Ностальгия» и «Катастрофа на полной луне после смерти Марка Шагала» можно предположить, что его поэтика отчасти напоминает парщиковскую. Столь неожиданная гипотеза выдвинута мной, поскольку я обратила внимание на технологичность текстов, космичность, выбор лексики: «Аппарат для доения неба и чистки зубов / Выпускается пол-автоматом», «Аэробус смертельный на три сотни мест в клочья рвет атмосферу, / Клочья синие, красные, розами сыплются к нам», «Как у Свифта, плывет в небе островом солнечный город, / Вот над шпилем Останкинской башни он немо завис». Наравне с этими яркими проявлениями современности мы встречаем в произведениях Беринского религиозные мотивы, меланхоличные воспоминания об ушедшей в прошлое Бессарабии, мистически-забытой («Не то что без платьев — без тел, рука об руку пары, / Как в Бендерах когда-то, гуляют, беседуя чинно, — / Променад у мужчин и у женщин. // А вон стайка душ / Близ забора клубится и мечется между щелей»), наполненной любовью, растворенной в воздухе: «У берега счастья я сбросил одежду свою — / Прожитые годы, дыханье Светланы я пью, / Что розами веет, и чувствую: мир необъятен. // Несут твое имя моря все и шесть континентов». Упоение оставшимися недолгими годами, свойственное пожилым поэтам, осмысляется мудро и взвешенно: «В дни диких катастроф, ракет, Армагеддона / Мне к стогу сена вновь вернуться бы хоть раз, / Послушать шепот трав, дыханье Светы сонной, / И снова — в путь к стогам, насколько видит глаз». Лирический субъект Беринского стремится к умиротворению и спокойствию, наслаждаясь каждым отведенным ему днем и находя радость в явлениях азбучной истинности.
Феликс Хаймович — единственный беларуский поэт, пишущий на идише. Как и большинство участников антологии, он еще и переводчик. Его манеру письма можно назвать традиционной: силлабо-тоника, чаще двусложный размер (ямб), подчеркнуто-меланхоличное настроение. Пейзажная лирика — редкость для идишской поэзии, в этом случае нам повезло иметь Хаймовича как ее образец. Стихотворение «В закатном небе» вызывает ассоциации с «Ovntlid» Ицика Мангера (сравним «В закатном небе солнце, замерев, / За кроны зацепилось краем диска. // Затих синичий гвалт среди дерев –// Лишь изредка слышны обрывки писка» и «Вечер тускло-золотой. // Никто со мной не пьет. // Что остается за спиной? // Свет гаснет, тень растет»). Наследник беларуской идишской цепи поэтов (Кульбак, Харик), Феликс Хаймович намеренно спокоен, задумчив и внимателен к малейшим переменам в речевом климате. Он с уважением относится к творчеству великих предшественников: так, в стихотворении «Вспоминая Осипа Мандельштама» поэт проникается метаниями и опасениями классика, его уязвимостью и открытостью, одиночеством и трагическим лиризмом («Сорвали с ног моих подковы / и били — раз, другой и снова, / пока не пал я, чуть дыша. // Истерзана, в слезах, без крова / моя душа»).
Михоэл Фельзенбаум, в отличие от сдержанного Хаймовича, пышет бешеной энергией, в его текстах плещет юмор, он наследует классику идишской литературы, уроженцу Бессарабии Ицику Мангеру, обращаясь к его «Песням на Пятикнижие», о чем будет сказано в дальнейшем. Ироничное «Жалостное осеннее стихотворение» вызывает добрую улыбку вместо ожидаемой от текста с таким названием печали и апатии: «Мир наружный дал промашку, / Поле писает водой, / Дождик нацедил рюмашку / И заплакал: «Ой-ой-ой»». Выбор лексики обусловлен интонацией, светлой и радостной, легкой и озорной: «Там народ, как жесть упорот, / Жрет, тусуется и пьет», «Роз понюхал, а потом, / Все позакрывав гештальты, / Резво загремел в дурдом», «Адье, мадам. // Живите на земле без горя и забот. / Желает вам / Ваш Франсуа Вийон, / Разбойник, / Рифмоплет». Анекдотичность в его текстах перемежается с мистичностью, клоунада — с метафизикой, язвительные актерские усмешки — с задушевными искренними разговорами с Богом. Фельзенбаума активно переводят на иностранные языки, он делится с друзьями в социальных сетях новыми текстами, некоторые из которых увидели свет по-русски благодаря Валерию Дымшицу. В 2025 году поэт подготовил книгу стихов Агнии Барто на идише. В транслитерации части этих текстов кириллицей мне посчастливилось принять участие во время этнографической экспедиции в Биробиджан.
Велвл Чернин, один из самых активных участников идишского литературного процесса, оказал огромную поддержку выходу книги советами и консультациями. Он вел и ведет бурную творческую, исследовательскую и преподавательскую жизнь, участвовал в этнографических экспедициях на территории бывшей черты оседлости, читал лекции в центре «Сэфер». Идейный сионист, он избрал идиш языком своей поэзии и прозы сознательно, как воспоминание о культуре ушедших, о некогда кипучей повседневности украинских местечек, откуда родом его предки. В книгу включены его тексты, звучащие как волна, тяжелая и с грохотом обрушивающаяся на берег, разрезаемая синтаксическими приемами и особой организацией строф, при которой даже самые грузные строки звучат непринужденно и вольно: «Караулы сменяются вновь у ворот, / Невзирая на то, что разрушены стены, / И чернеют обломки их возле дорог. // Караулы сменяются. //Башня — как перст», «Раскаленным мечом подстерегает лето / Постоянно, всюду, безжалостно, чей удар / Отнимает остатки мыслей, / Расплавленных, как золото в тигле». Он один из немногих представителей верлибрической поэзии в этом сборнике: его тексты с одной стороны порывают с традицией, а с другой — остаются в ее рамках («Невесты в полете, / Цветущие козы, / Здесь халы к Субботе, / Дни скрипкоголосы») — со стороны читатель может принять такое обыгрывание картин Шагала за клюкву, стереотипизацию образов еврейского быта и искусства, но контраргументом в этом случае становится тот факт, что Чернин выводит характерную для ностальгирующих по не виденному картину — то, как себе представляют местечко благодаря Шагалу, оживает в его стихотворении. Реабилитацию языка галута поэт представляет как испытание, пройти которое под силу только умеющим в равной мере ценить прошлое и настоящее: «Это квест. / Мы веками, копаясь в бытийственном, ищем ответ. // И нашедшие смысл, раскрывающий нечто намеком, / В безысходности тьмы сотворить порываемся свет, / В мире мрачно- пустом, точно степь, неохватная оком».
Гитл Шехтер-Вишванат можно охарактеризовать как автора «мит а ихес» — она происходит из известной семьи языковых активистов: ее отец, Мордхе Шехтер, крупный исследователь идиша и составитель картотеки диалектов; ему поэтесса посвятила стихотворение «Индексная карточка»: «Вот речи северной портрет, / Вот южной речи знак — / По-разному звучала речь: / И так, и так, и так». Сестра, Рухл Шехтер — редактор газеты «Форвертс», крупнейшего идишского издания в США, создательница проекта для начинающих изучать язык под названием «Yiddish word of the day». Бейла Шехтер-Готтесман, тетя поэтессы — автор и исполнительница песен на идише. Теме исследования языком себя, однако, приведенные в книге стихи практически не посвящены, они инновационны по форме, но привычны по содержанию, что сближает поэзию Шехтер с поэзией, к примеру, Рейзл Жихлински. Истории о женском опыте, о семье и чувствах, маленькие и не замечаемые на громком, звучном фоне истории рода, эти тексты продолжают дело обретения женщинами-еврейками голоса и передачи уникальных, только ими выводимых соображений: «В цепочке колечко. // Болтать мы склонны / Чуток / Шаблонно. / Но без трафарета, / Строго по секрету, / Вот вам на примере / Два простых сюжета — / Правда о потере», «Коврик свернутый, / Покрытый плесенью, / В траве сырой. // Тебя здесь бросили, / Зачем — неведомо, / По воле злой». Эти крошечные трагедии — забытый коврик, потерянное колечко — раскрывают перед нами остро переживающую мельчайшие метаморфозы душу, напряженную и чуткую, натянутую, как струна.
Исроэл Некрасов, по мнению Валерия Дымшица, самый крупный на сегодняшний день переводчик прозы с идиша на русский. Мрачное, подавленное настроение его текстов свойственно петербургскому мифу, который так тщательно конструировался предшественниками поэта. Городская лирика — основной жанр, в котором работает Некрасов, что роднит его с Мани Лейбом, певцом нью-йорского еврейства. Дождливость и серость подчеркивают неласковость природы города, скупость красок придает выразительность деталям, обрисованным в коричнево-черных тонах: «Между стен побуревших проспекту старинному тесно, / Город дышит натужно, асфальтом, бетоном зажат. // В вышине виден купол зеленый на фоне небесном, / А вокруг — мощь чугунных ворот и граниты оград». Герой Некрасова подобен Раскольникову, нервный, несдержанный, он мечется или шатается по Петербургу, что-то припоминая или обдумывая: «Дворы и помойки, я снова блуждаю / Меж сотен парадных по уличной чаще. // Навряд ли я здесь от кого-то узнаю / Средь тысяч путей, как найти настоящий». Здесь слышатся даже холинские интонации, подчеркивается заброшенность и неприкаянность лиросубъекта в чужом и неприятном ему пространстве, с которым он, тем не менее, так гармонично сливается и одновременно контрастирует. Осенние картины создают ощущение одиночества и бесприютности.
Брурия Виганд активно экспериментирует с японской стихотворной традицией, сажая ее ростки на благодатную еврейскую почву, приправляя основами греческой философии и добрым юмором. Хайку, серия которых предложена читателю в этом сборнике, открывают новую грань идишского письма, демонстрируют, что экспериментальность ни в коем случае не вредит устойчивости: «Швуес Я в парке. // Медленный сходит закат. // Мысли про Париж», «Канун субботы. // Дружеская круговерть. // И кубки полны». Виганд — еще одна представительница приверженцев верлибра в нашей книге; с помощью свободного стиха ей удается успешно обыгрывать религиозные тексты, цитировать отрывки субботних песнопений («Войдите же с миром, / вы, ангелы мира»), иронично переосмыслять благословение «ашер яцар» (текст «Хвалебный гимн Творцу отверстий и пустот»). Подборка завершается серией хайку, уместных для чтения как на лекции в университете, так и на пасхальном седере, жизнеутверждающих и оптимистично-трепетных: «Внезапно — тайна. // Делят на части мацу / Прямо на мосту. // Танец во хмелю — / Глазами ярко блещут, / Глядят с улыбкой. // Поют все хором / Песню из «Песни Песней», / Ты тут со мною. //Вот свечи горят, / Чуть хмельные от вина, / Шеехейону!». Поэтесса провозглашает торжество светлого мировоззрения, позитивного мышления, не теряя наблюдательности и проницательного взгляда: стихотворение «Не касайся» вызвало у меня ассоциации с текстом молодой поэтессы Арины Воронцовой «zero conditional» (сравним «Не касайся деревца! // Возьмет — да завалится. // Не касайся облачка! // Возьмет — да нахмурится. // Не касайся горы! // Возьмет — да с места сдвинется» Виганд и «дотронешься до воды — она станет мокрой / дотронешься до земли — она станет твердой / дотронешься до струны — она станет звонкой / дотронешься до меня?» Воронцовой). Мы наблюдаем приобретение объектами свойств в процессе совершения над ними работы, от чего Виганд нас предостерегает и к чему Воронцова, напротив, призывает.
Показательным для творчества Шолома Бергера, если говорить о психоаналитическом характере его текстов, становится стихотворение «Лишенный цедры апельсин»: «Лишенный цедры апельсин / Разложен солнышком на дольки / Овеществлением шажочков балерин, / Что учатся на свадьбе тактам польки». Плотность образного ряда, наслоение смысловых пластов и местами темнота делают его стихи тем интереснее для чтения и анализа. Модернистское наследие, которое он присваивает и разрабатывает, сочетается с религиозностью Бергера. Нравственные уроки, которые он нам преподает, в этом случае тем ценнее, особенно с учетом того, что автор не опускается до банального морализаторства: «Не может это вечно длиться. // Израиль вечен, говорят, / Бог не обманет. Как смириться, / Когда вражда и кровь горят?», «Да, это мы — пропащий род, / Мы знаем, что тут нам грядет: / Мир возникает, мир горит / Как домик… день в ничто летит». Идишкайту посвящено его стихотворение «Еврейской литературе», в котором Бергер подчеркивает приверженность современной еврейской поэзии обычаям бытования как в литературном, так и в национальном поле: «На идише поэту снится штетл, / Где яблоко и хрен, пасхальный вкус», «без мацы не встретит праздник вешний, / А в день субботний — чистый воротник». Язык для Бергера — редкое и дорогое сокровище, которое он призывает беречь и созерцать, пользоваться им с осторожностью, при этом давать волю и слезам, и смеху.
Йоэль Матвеев, один из составителей антологии, благодаря которому появились на идише «Калевала» и «Песнь о Гайавате», исследователь ирландской мифологии и бывший обитатель хасидских кварталов в Соединенных Штатах, переводит многие свои тексты сам, подчеркивая нюансы метра, строфики и рифмовки. Сопряжение разных ритмов в рамках одного текста становится возможным благодаря наблюдательности Матвеева и обостренному чутью на живую, спонтанную человеческую речь, на песенные, в том числе фольклорные, мотивы: «Так броди же до утра, / До зари шаманской яви! // Спичкой выгори, а в хмари — / Риф да мель. // В брюхе, в городе-удаве / Сгинь в цементе, пилигрим: / Блиц. // Панель. // Угас. // Как дым», «Пьян, безумен мой парад, / Дверь и код — / Ленинград». Можно провести здесь параллель с текстом Михоэла Фельзенбаума «По барабану» в переводе Валерия Дымшица: «Ха-ха-ха. // Ла-ла-ла. // Закипает магала. // Старый цыган Чипирян / Обмывает барабан». Безудержные интонации, стремящиеся разрушить создаваемые знаками препинания преграды, создают поток бешеной энергии, стремящийся увлечь за собой читателя. На этот эффект работают и спонтанные восклицания: «Лай! // Желай! // Fear!!» Совсем иным настроением проникнуто стихотворение «Галицийское кладбище» — смиренным, пронизанным трепетом от воспоминаний и терпкой печалью оно предстает перед нами: «И столько замшелых надгробий старинных, / Обрушенных, в небо глядят», «А львовский трамвай свой железный кадык / В осеннюю горечь небес запрокинул», «А те, кто Талмуд толковали, скитались, / Страдали — / Все в небе осеннем остались, / Круг черных осин их качает в ночи». Подобные мотивы мы слышим в песне «Der kolomeyer badkhen» («Сват из Коломыи»): «nishto shoyn mer in kolomey di kales / nishto dem yidns freydn mitn dales / me zingt nisht mer in kolomey dos lidl / nishto shoyn der badkhn mit zayn fidl» («Нет больше в Коломые невест, / нет евреев, радостных бедняков, / не поют в Коломые больше эту песенку, / нет больше бадхена с его скрипкой»). Тоска по ушедшему безвозвратно сопровождается у Матвеева описанием беспросветности сельских Карпат и покинутости некогда шумных местечек. Галиция в этом тексте молчаливо-грустна, она смотрит пустым и отстраненным взглядом на собственное разрушение.
Марек Тушевицкий взвалил на свои плечи тяжелую ношу: быть единственным идишским поэтом в Польше, где когда-то кипела полная страстей литературная еврейская жизнь. Его любовная лирика двояка: он признается в нежных чувствах женскому образу, недосягаемому и размытому, и в то же время объясняется с родиной из прошлого: «Варшава и Краков припомнились мне — / сирена и голуби с Главного Рынка. // Двенадцать еврейских поэтов / Пускай нам с тобой больше вместе не быть, / лишь только бы мне никогда не забыть, / как в ясных глазах твоих пляшет смешинка», «Никто я, ничто, без тепла твоих глаз, / без пальцев твоих, что из глины прибрежной / слепили меня. Забываю весь мир, / когда ты меня обнимаешь так нежно». Любовь его героев деятельна, не пассивна: «Если бы был у меня / Ключ от ее библиотеки, / Я бы смог отыскать словарь боснийского языка. // Я бы вызубрил его назубок, / Я бы встал на ее пороге / С каталогом моего сердца». Они осознают, что причина их сердечных волнений может быть непонятна стороннему наблюдателю, каким порой является объект воздыханий, но при этом стараются максимально четко донести свои чувства до адресата, причем интонации для этого выбраны самые яркие: «Позволь мне покорить сердце, / сердце, стиснутое безнадежностью, — / пока оно не остановилось, / довести его до трепетной дрожи!».
Катерина Кузнецова являет собой образец женской поэзии огня, порыва, безумия: ей не свойственны полумеры, полутона — она пылает яростной колдовской энергией: «Сестры-ведьмы, в поднебесье — / На крыле, / Пусть пожаром вьются песни / По земле», «Шпилт, клезморим! Песня, крик. // Наша жизнь — всего лишь миг, / И до смерти плясок круг — / Пей, ведь верен только звук». Музыкальные интонации проявляются в каждом из ее стихотворений: то элегические, то балладные, то танцевальные или песенные. Клезмер как жанр дает необозримо богатую почву для поэзии, а порывистые четкие ритмы придают отчасти маршевые интонации текстам Кузнецовой: «Город, улочка, голубка… // Просто быль. // Стынут крохотные лапки — / Грязь да пыль. // Алый дым в головке мякнет — / Круговерть. // Вот как, милая, бывает: / Это смерть».
Давид-Омар Коэн, самый молодой из участников сборника, приверженец диалога между религиозными и светскими носителями идиша, провозглашает зарождение «хасидишизма» — течения, при котором следование законам Торы, хасидизм и языковой активизм идут рука об руку: «Вы мой простите оптимизм, / Но есть уже «хасидишизм» — / Живое сочетание, / Что может лечь в основу здания. // Есть форум «Каве-штибл» в Интернете». Актуальность его текстов состоит в стремлении наладить диалог между размежевавшимися группами, чьи пути, казалось, разошлись навсегда. Речь идет не только о евреях: в контексте наболевшего арабо-израильского противостояния, достигшего пика 7 октября 2023 года, строки о мирном сотрудничестве двух народов — потомков общего отца — звучат живым вразумляющим голосом в потоке обоюдной ненависти и вражды. Пусть это всего лишь мечтание, но мечтание небезосновательное: «Я слышал о стране, / Где Авраама дети / Все вместе… Лишь во сне / Страну такую встретим?». Язык Коэна незамысловат, но тверд и ясен, как и посыл: отринуть присущую, казалось бы, евреям скорбь о дедовых могилах, встрепенуться и двигаться дальше, сохранить простодушие и восприимчивость к метаморфозам мира, видеть поэзию во всем, что существует на земле, восхищаться и удивляться. Быть как дети. Не забывать: если хочешь мира, готовься к бою, будь достойным потомком Йегуды, рази врагов стремительно и беспощадно, но помни, что «Покуда в мире человек достойный / Другому дарит свой ответный взгляд, / Чужому счастью непритворно рад, — / На нет он сводит все земные войны».
Отдельно следует сказать о развитии религиозной темы у некоторых авторов. Так, Лев Беринский сплавляет христианские и иудейские мотивы в стихотворении «Комета Галлея», постулируя родство двух племен, двух вер, сближенных стихотворной музыкой: «Сары потомки, Мариины внуки, / Род продолжайте, живите без муки, / Хор мой космический слушайте, звуки Радостных песен и смейтесь — вот так!». Михоэл Фельзенебаум продолжает традицию Ицика Мангера («Песни на Пятикнижие»), низводя праотца Ицхака и праматерь Сару на уровень читателя, помещая их в нетипичные обстоятельства: «Ицикл, сыночек Соры, / Последний из пророков, / Что маешься там и сям / Тысячу лет / В старых калошах?». Средневековая традиция изображения святых в условиях, максимально привычных и понятных широкой публике, пронизанность историй особым юмором на этом фоне получает у Мангера новое рождение, а у Фельзенбаума — воскресает вновь. Гитл Шехтер-Вишванат рисует идиллическую картину субботнего покоя, знакомую ей с детства, что сближает ее с Исроэлом-Иешуа Зингером, чьи мемуары «О мире, которого больше нет» проникнуты ностальгией и сладостными воспоминаниями об уничтоженном локусе местечка: «их разом / Объемлет теплом, / И молитва над хлебом / Звучит / Как гром. // И наслаждаться теперь им обоим // Субботним покоем». Велвл Чернин приводит читателя к иудейским образам через пристальное внимание к отдельно взятым объектам: «Листья граната прозрачно-желтые у ограды / Напоминают о Хануке, неопалимой купине, Субботе». Процитированное мной стихотворение философски окрашено, ему свойственно неторопливое течение, его можно отнести, кроме того, к образцам пейзажной лирики. Завершается текст строкой из книги Коhелет: «Всему свое время».
Еще одним важным моментом, требующим прояснения, оказывается то, как в стихах современных еврейских авторов язык познает себя и нащупывает свои грани. Тексты Давида-Омара Коэна являются в этом смысле показательными. С молодой горячностью, энергией и оптимизмом поэт провозглашает неугасимое сияние идиша, его успешное развитие в современном мире и соответствие запросам самой разной аудитории. В уже упомянутом мной стихотворении «18 строк о «хасидишизме»» Коэн предрекает рождение Идишланда «в сети, где жизнь кружится цифровая». Количество строк в гематрии соответствует слову «хай» — «жизнь», что символично на фоне разговоров о затухании и умирании идиш-культуры. Торжественно звучит текст «Слава моему “мертвому” языку»: рисуя вначале карикатурно-архаичный портрет носителя идиша («Одет в капоту, штраймл, талес»), автор раскрывает роль языка как всеобщего дара, благословения для людей различных групп и классов («Шуту он служит и гаону»), отвергая притязания на него только одной категории носителей — хасидов. Возрождение идиша в Израиле Коэн считает особенной вехой в его развитии: страна, боровшаяся за искоренение любых воспоминаний о галуте, устремленная вперед, в будущее, вынуждена мириться с растущим числом идишистов на своей земле и признавать их легитимность и право на существование.
В завершение стоит отметить две принципиальных опорных точки, от которых составители отталкивались при отборе текстов. Во-первых, количество верлибров и гетероморфных стихов в книге минимально: не потому, что поэтический статус верлибра не до конца утвержден в современной русскоязычной поэзии и не потому, что идишская литература не освоила еще этот формат, как может показаться на первый взгляд. Причина в позиции, на которой стояли родоначальники проекта: показать полновесность силлабо-тоники и дать переводчикам возможность лишний раз поупражняться и проявить свое неоспоримое мастерство. Адаптация рифмованных стихов на идише для русскоговорящего читателя представлялась задачей «со звездочкой», с которой Ольга Аникина, Йоэль Матвеев, Илья Нахмансон, Ольга Матвиенко, Александра Глебовская, Велвл Чернин, Валерий Слуцкий справились достойно. Во-вторых, для того, чтобы показать всеохватность идишской поэзии и не замкнутость на узком круге тем, специально не отбирались тексты о Холокосте, местечковом быте, перманентной скорби по ушедшему или Израиле. При этом можно отметить стремление авторов к реабилитации Идишланда, восстановлении его на правах реально-виртуальной, не имеющей границ страны, из мечты ставшей явью. Когда язык познает сам себя, открывает правила, по которым он существует и развивается, и сам принимает активное участие в их создании руками поэтов, он продолжает жить и обогащаться.