СПЕЦОВКА
Смешна моя зарплата.
В спецовке как в цепях
орудую лопатой,
уродуя себя.
Обозван, а не назван.
Мне родина — мираж,
а здесь жизнь — партизанство,
спецовка — камуфляж.
Весь целиком помятый.
Десятое уже —
заплатана зарплатой
прореха на душе.
И в затхлой раздевалке
я перевоплощусь
в себя. Домой вразвалку,
уставший, потащусь.
Там в зеркале — спецовка,
в спецовке — пустота.
Такая перековка.
Такая ерунда.
Нет шеи для верёвки,
нет рук, нет ног, нет рта.
И сброшу я спецовку,
исчезнув навсегда.
ИЗ ПАРАЛИТИЧЕСКОГО ЦИКЛА
5. Второй сон паралитика
Приснилось мне, как из моей руки
прорезались брюшные плавники,
а на ладони жабры вдруг раскрылись,
и кожа заблестела чешуёй.
Мне снилось, будто это мне не снилось.
И рядом кто-то наблюдал со мной,
как, отделившись от меня, рука
в припадке билась, мучась и муча
меня своей беспомощностью. Как
писатель Достоевский при падучей
когда-то трепыхался, так рука
от кончиков ногтей и вплоть до локтя
дрожала, вся искрясь жемчужной плотью.
Я близко, а она так далека.
О рыба пятипалая, ты больше
не часть меня, ты отнята отныне.
А рядом он — безмолвный постановщик —
со мною наблюдает за твоими
мученьями из пустоты своей.
Мне кажется, я слышал его имя —
Морфей.
2. Утро паралитика.
Будильник зазвенит на расстоянии
протянутой руки, но протянуть
её к будильнику не в состоянии
я и не в состоянии уснуть
опять, пока звенит он. Как же хочется
схватить его и выкинуть в окно.
Само собой, само оно закончится
не скоро — потерпеть мне суждено.
И я терплю, выкрикивая гласные
во всю гортань, лишённый насовсем
согласных — они больше не согласные
быть частью моей речи. Между тем
войдёт сиделка из соседней комнаты
и выключит будильник, осмотрев
меня, лежащего в постели скомканной,
как неодушевлённое, предмет.
__________________________________
2Д. 17Ч.
ЖД вокзал. Новороссийск.
Плацкарт до Екатеринбурга
2д. 17ч. трястись.
Заранее достану куртку.
Тут лето, там уже зима.
Билеты смотрит проводник.
Казарма здесь и каземат.
Ест козинак рябой мужик
на боковушке рядом. Пять
минут осталось ждать, потом
2д. 17ч. страдать
в вагоне, что набит битком.
Курортники и дембеля,
мамаши с шумными детьми.
В дорогу взял читать Золя.
Экскьюзмуа, о, монами,
рябой сосед, не обессудь,
я здесь не для бесед с тобой.
Преодолею этот путь
наедине с Эмиль Золёй.
Там тражеди и жерминаль.
Тут заварная вермишель.
И вдоль степей мчит поезд в даль,
где ждут рутина и метель.
ОДА ДЕВИЧЬЕМУ ПЛАЧУ
I.
Кроме наших выверенных виршей
есть ещё на свете плач девичий.
По чему — неважно, это лишнее, —
важно зафиксировать в обличии
ямба или дактиля, пожалуй,
плач этот, который слабость/сила,
и неважно, где его начало,
и неважно, что его вскормило.
Вот лежит, калачиком свернувшись,
под щекою след от слёз темнеет,
и в такой момент я безоружен,
крошечен кромешно перед нею.
II.
Кроме перелива трели птичьей
есть ещё на свете плач девичий:
вот она, калачиком свернувшись,
чувствует, как зеркало души
отражает некий внешний ужас,
мне не удаётся ей внушить
ложь о его ложности, поскольку
сам не верю, что в него не верю.
Липнет к тени тень у нашей койки —
чёрные, взлохмаченные звери
в оргии безумной вдруг сцепились,
ужас как итог их блуда вылез
птенчиком, что куцыми крылами
нежно обнял, впитываясь в нас,
и внутри нас, смешиваясь с нами,
нас заполнил трели его лязг.
III.
Вот бы довести до слёз девицу
юную, слезами чтоб напиться.
Пусть лежит, калачиком свернувшись,
под щекою след от слёз темнеет,
рядом быть и всхлипы её слушать,
словно птичью трель в тенях аллеи.
В ней иссякла сущность человечья,
и она всем телом соловеет;
слёзы бьются в простыни картечью;
я рассеиваюсь рядом с нею
в темноте однушки нашей съёмной.
Не было колючих поцелуев,
никогда она уже не вспомнит
обо мне — меня не существует.
Сам запамятую и не вспомню.
Невесомый, яркий и ненужный
высоко взлетает, чтобы лопнуть —
пустотою полный шар воздушный.
Перейти к содержимому
