Взирь зауми. Даниил Хармс и литературный авангард 1920-х / Сост. Ж.-Ф. Жаккар, А. Устинов. — СПб.: Изд-во Европейского университета в Санкт-Петербурге, 2026 — 528 с.
Ценность сборника, составленного авторитетнейшими обэриутоведами Жаном-Филиппом Жаккаром и Андреем Устиновым — в том, что он воссоздает (мозаично, не систематически, как будто из осколков) контекст эпохи, в которую зарождался Левый фланг/Академия левых классиков/ОБЭРИУ. Личность самого Хармса — только стержень, на который нанизывается многообразный и интересный материал. Исходной точкой, впрочем, служит все-таки Хармс, его ранние тексты, 37 стихотворений 1925–1926 года, по большей части уже публиковавшихся и известных, но собранных и скомпонованных так, что мы видим процесс рождения и становления поэта. Однако это, что называется, только присказка. Дальше идут архивные публикации и статьи, не зачеркивающие привычный нарратив возникновения «одной компании» (не сводящейся ни собственно к ОБЭРИУ, ни к сконструированному задним числом Я. С. Друскиным «эзотерическому сообществу чинарей»), но интересно дополняющие его.
Начинается все материалами объединения «Левый фланг» (речь о первом объединении с таким составом, под председательством А. В. Туфанова — преемнике «Ордена заумников DSO»). Творчество товарищей Хармса и Введенского по этому объединению (Е. Вигилянского, Б. Черного, И. Маркова) заслуживает отдельного интереса, но в данном случае поражает колорит: претендующие на революционный переворот в искусстве авангардисты старательно и без всякой иронии имитируют бюрократический язык и соответствующие ритуалы («Выбрать деловода с правом технического ведения собрания с функциями секретаря на три месяца. Принято единогласно»). Это радикально отличается от стиля, впоследствии избранного самими обэриутами. И все-таки среди этой странной комедии (поддерживавшейся в основном самим Туфановым, что хорошо видно и из опубликованных дальше в сборнике его писем к жене) мы обнаруживаем жемчужину — изложение девятнадцатилетним Хармсом своих творческих принципов: «В отдельном стихе смысл подчиняется интонации этого стиха, стоящей в зависимости от интонационной дуги и подчиняющей себе словесный материал… Ритмика течет из напевной в конструктивную…». Дальше идут материалы Ленинградского Союза поэтов, в том числе анкеты поэтов и фельетоны, посвященные ему; один из них написан впоследствии известным чтецом-декламатором Антоном Шварцем, двоюродным братом Евгения Шварца и близким другом Хармса.
Идея отделить собственно публикационный раздел от аналитического (несмотря на их теснейшую связь) подборками поэзии 1920-х годов, и при этом соединить стихи классиков (Введенского, Заболоцкого, Вагинова, Кузмина, Клюева) с куда менее известными неспециалистов стихами Туфанова, Бахтерева, Вигилянского, Венедикта Марта, Лидии Аверьяновой — небесспорная, но интересная. При этом Введенский и Заболоцкий, ближайшие соратники Хармса, представлены ранними и не самыми известными вещами (за исключением, конечно, хрестоматийной «Красной Баварии» Заболоцкого) — текстами, относящимися именно к «внутриутробному» периоду существования кружка, до состоявшегося в конце 1927 года преобразования «Академии левых классиков» в ОБЭРИУ.
Однако две разделенные поэзией части сборника следовало бы читать вперемешку, поскольку, например, две статьи Устинова и Жаккара о творческой судьбе и связях Туфанова, включающие его письма и автобиографию, служат именно тем контекстом, в котором понятнее становятся проколы «Левого фланга», статья Устинова «Хармс до ОБЭРИУ» помогает понять контекст отношений молодого поэта с этой группой, его же более чем содержательные статьи «Стихотворение с загадочным посвящением: Хармс смотрит Чарли Чаплина» и «Трактат об одностроках Хармса» служат хорошим комментарием к подборке ранних хармсовских стихов, наконец, устиновская статья о Союзе поэтов и его изданиях помогает правильно понять и интерпретировать связанную с его деятельностью публикацию. Все же вместе создает большой контекст (далеко не только авангардный), в котором, наряду с гениями, находится место и скромной Аверьяновой, и эксцентричному Венедикту Марту — не самому большому поэту, но яркой личности, которая все больше привлекает внимание исследователей.
Важное дополнение — подборки упоминаний о Хармсе (также о Введенском) в дневниках двух очень разных людей другого поколения: Ивана Павловича Ювачева и Михаила Кузмина. Собранные вместе записи Ювачева 1922–1931 годов показывают бытовую изнанку тех действительно трогательных и сердечных (и дополненных родством духовных интересов) отношений между отцом и сыном, которые уже стали мифом. Мы слышим голос пожилого, ворчливого человека, которому не всегда комфортно жить в одной квартире с юным представителем богемы; но зато в этих записях отчетливее видны детали человеческих отношений в большой и сложной семье. Кузмин видит в своих молодых друзьях обаятельных дебютантов, чьи стихи, по крайней мере, «не ужасны» и с которыми ему по-человечески приятно общаться. Опять-таки, в записи его попадает и быт — вплоть до попоек у Введенского на Съезжинской, в нынешнем музее ОБЭРИУ, во время которых перебравшие Александр и Даниил по очереди «бегают тошниться». Между делом — удивительно тонкий комментарий по поводу переживаний Введенского из-за разрыва с Тамарой Мейер («циники иногда чувствительнее… чем блюстители нравственности»). Но главное, опять-таки — тот большой контекст, в котором оказываются два юных чинаря; например, мы узнаем об их встрече с Мандельштамом в гостях у Кузмина в декабре 1926 года (если, конечно, это не переводчик Исай Мандельштам, с которым Кузмин тоже общался).
В заключение об одной «сенсации» — попытке пересмотреть дату смерти Хармса на основании числа, обведенного в календаре у его приятельницы Валентины Гольдиной. Устинов предполагает, что отказ принять у Гольдиной передачу мог означать не смерть писателя, а его перевод из тюрьмы в психиатрическую больницу. Но Хармс находился в больнице на Арсенальной с сентября (на экспертизе), и вряд ли его, признанного невменяемым, в условиях блокады временно увозили оттуда. Официальная дата смерти (2 февраля) также подтверждается и воспоминаниями Марины Малич, и дневником Я. С. Друскина. Представляется вероятным, что Гольдина в условиях блокадного стресса сделала в календаре ошибочную отметку, перепутав месяц.
Так или иначе, книга, выпущенная Европейским университетом в Санкт-Петербурге, должна быть в библиотеке каждого человека, серьезно интересующегося обэриутоведением.