Максим Глазун. Из бранного. — М.: Синяя гора, 2025. — 304 с.
С изданием лучших поэтов позднесоветской эпохи: их десятилетиями не печатали, первые книги выходили у них лишь в период Перестройки или позже — на четвертом, на пятом, бывало, что и на шестом десятке лет. В результате ранние стихи проходили строгий отбор, но часто — чрезмерно строгий. Период творчества, который у многих был главным, оказывался смазанным, сведенным к конспекту. У современных поэтов бывает проблема противоположного характера: слишком раннего публичного дебюта. Иногда — дебюта в качестве «вундеркиндов» в невзыскательной провинциальной среде, после чего свою литературную судьбу приходится выстраивать заново, а это — труднее, чем начинать с нуля. Так было с Марией Малиновской; так же обстоит дело с Максимом Глазуном. В его случае на эту проблему накладывается еще одна — проблема для автора этой рецензии настолько чужеродная, что он с трудом понимает, как люди с ней справляются — проблема творческой сверхпродуктивности. Технология, при которой все творческие импульсы выливаются в написанные тексты, из которых предстоит делать выбор сперва поэту, составляющему книгу, потом читателю, налагает на обоих дополнительную ответственность. Есть риск ошибок, связанных с «замыленностью» зрения — это относится и к рецензенту.
Максим Глазун мудро воздержался от включения в свой однотомник (вышедший рано — за год до тридцатилетия) совсем уж ранних стихов, хоть они и были некогда изданы. Но и в стихах, написанных в 22-23 года, еще чувствуется обаятельная юношеская — слишком юношеская! — хрупкость голоса и беззащитность стоящего за ним в своей наготе лирического чувства:
Не стучи по небу старой шваброй,
Не брани соседей, бойся бога,
Сверху — пусто, снизу — динозавры,
Полная надежд людских дорога.
«Вечности» не сложится у Кая —
Человек — Толстой не верил в чудо.
Я тебя домой не отпускаю.
Холодно — внизу. А смерть — повсюду.
Такова цена выхода из комфортного «вундеркинства». Но уже довольно быстро формируется собственная поэтика. У которой есть два полюса. И чтобы проиллюстрировать это, приведем на вскидку две цитаты — более или менее случайные:
собака знает где лежало мясо
по запаху на лезвии ножа
язык собаки полон ярких красок
в собаке кровь привыкшая бежать
домашнее оно не пищевое
бессмысленное время между снов
как зверь завоет что как зверь завоет
звено цепи семейной низовое
зерно
Здесь — реальные ощущения и впечатления, вырастающие из остраненного житейского опыта. Но в других стихах — как будто стихийный и почти «заумный» (чуть ли не в духе Введенского) коллаж из летучих и как будто вовсе оторванных от эмпирической реальности образов:
не смотрите в бездну птицы
не заглядывайте в даль
от небесных инвестиций
на дворе лежит хрусталь
заморозок синий камень
хирургический халат
с тающими двойниками
стоящими у тепла
утекающими химе
мерами химерами
даже если не плохими
времени не верными
На самом деле, конечно, контраст не так радикален: первое из двух процитированных стихотворений заканчивается провалом в иррациональное, хтоническое («куда тебе ещё неймётся псина/змея уроборосум сомий ус»), второе начинается со слов «все уедут из россии/мы останемся одни» — куда уж конкретнее и «актуальнее». Иррациональное и абстрактное в стихах Глазуна вырастает из рационального и конкретного, и наоборот, и напряжение между ними — источник поэтической энергии. Темная и притягательная бездна постоянно присутствует в житейском.
женщины червиво чрево:
яблоко раздора, ева —
эта вот бадья
для крещения у бани.
кем мы друг без друга станем,
почва, ты и я
Но при этом Глазун не поэт-визионер, не отвязанный мистик — нет, он рефлексирующий и трезвый поэт, чьи стихи пронизаны язвительными отсылками к предшественникам и мрачноватой игрой слов/цитат. «Выхожу один я из сансары», «кабы не было войны в городах и селах», «манда малина магдалина» — такое на каждом шагу. Гена-крокодил соседствует с Макондо, Офелия с Луначарским, археолог с Архилохом.
Но перед нами не университетский центон в духе поэта-интеллигента Льва Лосева — но также не «обратная лирика» в духе Пригова или (что ближе) последних стихов Александра Скидана. Нет, это жесткая лирика, в которой и первое лицо тоже отрефлексировано — но не сведено к фикции; попытки нахождения себя в мире, определения себя перед лицом механической и насильственной жизни, внутренней безличной тьмы и чужих (или тоже обезличившихся) слов — вот главный (единственный?) предмет этой лирики.
как принято в рифмованных стихах
икаются и каются в грехах
я напишу о шелесте полей
о принятом решеньи не жалей
про времени отложенный развод
про палку не стреляющую год
про то что оторвавшись не умрёт
про слово в твой положенное рот
К слову говоря, стихи Глазуна по больше части действительно рифмованные, регулярные, что явно более свойственно его индивидуальности, хотя свободным стихом он тоже владеет и время от времени к нему обращается (и звучание таких его стихов совсем иное — ну вот, например:
луна банановая рыба
предлог заговорить о небе
зеркало для героя
в свете последних событий
солнечный зайчик
кусок мусора
на определённом расстоянии
естественный спутник).
Что гораздо важнее, ему подвластны и эпос, и лирика — но Глазун-эпик на Глазуна-лирика не похож: в его повествовательных текстах нет коллажности и соскальзываний в иррациональное.
Можно поставить поэту в вину неточность и необязательность отдельных строк — что, может быть, видно и по приведенным цитатам; в этом можно увидеть издержки многописания. Но зато среди почти трехсот стихотворений, включенных в книгу, нет, кажется, ни одного скучного, проходного, неинтересного, лишенного волнующего лирического жеста. Мне кажется, это не менее важно, чем (относительное) совершенство отдельных текстов.
Другими словами, Максим Глазун подтвердил свою репутацию одного из самых ярких представителей богатого на таланты молодого поколения.
Перейти к содержимому
