* * *
я думала
весна
изменит меня
но она изменила
только радио во мне
частоты это руки
размазанные тени
и ферритин в ушах
недостатком гудит
я думала
антенна
это злая моя тёзка
но как же ей не страшно
но как же ей светло
какие её пальцы
заброшенные в небо
она не ловит музыку
она глядит в окно
хотела бы я анной
расти
а не антенной
не тенью её быть
упавшей с этажей
хотелось бы звучать
а только слушаю —
железо
ползущее из тела
в решётку над весной
* * *
умение не умирать умерло
вместе с водой на этапе глотка
над ёмкостью тела она струится
как жизнь огромная, бесконечная жизнь
вода в пищеводе —
на секунду околоплодная
из неё рождается
чувство собственных клеток —
осязание себя изнутри
тоска по движению к страху
по узкой лазейке в воздух
по петле материнской
вокруг головы
* * *
зуд огромных планет
однажды возьмётся —
сойдёт с перепончатого рукава
я читаю об этом снова и снова
обновляя старый экран кладовой
но о тебе там ни слова
я читаю про реки
сотканные из зверей
я читаю поедание распахнутой мякоти
из ободранных рук гарпий
я читаю их крылья и слышу
невыносимый полёт за плевками плесени
но тебя там по-прежнему нет
я ожидала скелет твой так сильно
что он не оброс мясом и жиром
где-то под землёй ты клокочешь
пожирая мои следы
как гнилые клубни
однажды твой рот станет шире
звери пойдут из него и грибные пряди
и цифра пойдёт такая
что захлебнутся нейросети
и неизвестный физике атом
будет сочиться из мокрой десны
цифра это твоё число
а число твоё девять
я слежу, но не знаю, что мне делать
с этой информацией
её о тебе так много без единого слова
снова и снова
раздражены и расчёсаны планеты
у них будущего нет
но они всё ещё могут
накормить голодную гарпию
* * *
почечный пляж
экстракт из экземы
бомбы в коленях
кости дроблёные
этот песок забирает огонь
огненный рыжий огромнейший призрак
там там и там
в надрезе внутренней ткани
под этим песком — почки
впитывающие тепло
выделяющие кого-то другого
смешанного из нас
смешного и гораздо сильнее
смертного
ему бомбы без взрыва
разрежут мясо
ветер без порыва
вцелует кости
в трещину города
так далеко и без нас
но он вечный всё равно
с запахом аммиака
липкий
окажется здесь и будет
последним лицом в окне
он как страх
и зуд под коленкой
шелушение кожи —
кривое послание
от крови земле
* * *
анатомия слезы —
режет её вся комната
внутренности вытянуты
согласно тяготению
на верхней части — дыхальце
ложноножки — присутствуют
но втянуты внутрь
рот слезы вывернут
и охватывает тело целиком
таким образом она как бы прикусывает
и ограничивает в пространстве
своё выносимое туловище
зрение — автономное
расположено в организме-сателлите
в так называемом глазном яблоке
возле которого слеза и обитает
покинув логово, она получает возможность
видеть через яблоко не только мир
но и себя в нём со стороны
правда, вне места своего появления
долго слеза не живёт —
рассыпается в скатке
органы её нестабильны и легко исчезают
несмотря на это
слеза регулярно выбегает на погибель
начинается снова и снова
и заканчивается размазнёй
никто не знает, зачем она это делает
но есть предположение
что на секунду в яблоке глазном
происходит свет
переломленный в искажении
и тогда слеза отдалённым взглядом
понимает какой-то
важный прикол о себе
* * *
паутина запуталась в мошке
как стёклышко в ловчей руке
прошло сквозь сосуды тюрьмы
разрезало стенки и отразило
их звонкую поступь, их свет
теперь вся темница — в ладони
прошитая сквозь и вокруг
пространство, зажатое
хлебом пробитое
злое сошлось в окно
тюрьма заблудилась в коже
как мошка, она грызёт
липкую кость лабиринта
а в брюшке застывшем — кокон
распахнут наоборот
то есть не вверх, но куда-то
дальше белка, дальше пальца
* * *
фонарик возник, заработал из головы
мы ели свет этого робота, мы любили его
печень подключена к особой структуре
для фильтровки фотонов
раздевания нескромных частиц
до хрустящей сердцевины —
кукурузные палочки, громкое яблоко
так звучит русский холод
так умирает снег
так впиваются люди в кристаллы
этот робот, он не знал ни людей
ни собратьев
считал себя единственным
и впитывал здания
пока один бесконечный дом
не заполнил собой горизонт
он стал бесконечным не как звёзды
он стал бесконечным живьём
и мы теперь — жильцы
нам завещано кровью быть
не тужить
когда доберёмся до головы
станем у фонарика за пазухой
мы снова наедимся
и наконец-то будем снова просвечены
каждый фотон — картечь
каждый рассвет пахнет печенью
* * *
доспех в призраке —
достань его и надень
станешь паром, наверное
или фруктом до завязи
блёвом до начала тошноты
трещиной на скорлупе до зародыша
это броня прожёванная
в ней нет крика
нет вопля вещества
живущего среди вещей
атомы раздвинуты
тут сплошные дыры
в этой одёжке без хруста и выхода
в этой броне тебя не коснётся
ничто на земле
и ничто над землёй
всё будет видеть тебя как соринку
и слышать как колыбельную
каждый проглотит тебя
как лекарство
и в мире не будет страшно
совсем
но каждый не знает, наверное
какой ты красивый
и тихий доспех
* * * этот цветочек всосался
в самую жилу земли
и так накормил лепестки
что клетки внутри оголились —
он принялся быть оголённым
стал как бы ухом в твёрдой среде —
оно не вбирает звук
а смотрит в него, как в соль
как в то, что можно добавить
в бормочущий почвой скелетик крота
в кристальную сыпь таракана
звук рядом с цветочком-ухом
мелкость его вскрывает
от этого бесится сам
и растёт, чтобы быть не таким
и становится громче смешного —
тучное льётся эхо
сквозь кости, хитин и смолы
происходящее дальше:
оглушает себя, как прощание
как самая лёгкая жизнь
как имя на расстоянии
оно накипает брешью
производит в себе плешь
его будто меньше и меньше
но находится точно здесь
только здесь и нигде по-другому
из-под почвы оно идёт
и орёт, и себя не знает
у него нет ни сна, ни лица
ни звука, ни жажды кормления
оно как фонтан тишины
скелетность его проявляется
без костей и креплений
оно —
лепестковое и спотыкается
в нём есть запах
и слышать его —
быть клеткой, быть вспоротой клеткой
* * *
не-не-не
не надо про это писать
ты, может, и подумала об этом
но писать-то не надо
какие ещё надкрылья палачей
какие ещё прыжки кузнечиков
на переломанных ножках
твои насекомые
смотрятся скованно
пока смелость восстаёт
и требует требует требует
муравьиного молока с поджатых губ
салата жужжаний из грязного жала
не пиши об этом
возьми с полки медовые соты
внутри любуйся царством-государством
пустым, но вязким
сладким до потери
* * *
с днём экземы
с днём кейпопа в загноившемся телефоне
всё растёт и лопается
всё резвеет и такое тупое
потому что день неумения читать на ходу
заставляет всматриваться
в каждый угол
как в посылку от незнакомого адреса
как в день отлетевших пальцев
с днём чистки подписчиков
с днём облавы, допроса
и прекрасной святой паранойи
день солнечный, осторожный
на ватных ногах, подогнутый
под скользкую вмятину, под колесо
катится-покатится
колёсный грохот, руки ломкие
черепушки плотные, но тоже
потеют детским напуганным потом
и, опускаясь на землю
моя дорогая вся чешется
* * *
проглатывая ступню целиком
мёрзлая земля не успевает расступиться
вместо этого она отсылает себя
вместе с ногой в берлогу травы —
на задворки появления
всей в принципе растительной жизни
и так ступня получает ранение временем
невидимое на земле
но многократно возможное под землёй
обувь вокруг ступни становится
просто обувью
без отличительных признаков
никто не может её разгадать
приклеенный пластырь становится
вросшим
но это нестрашно
ведь он был на этом месте всегда
* * *
этим летом насекомые наполнены
злорадным светом
их можно хватать и пить
точнее — брать из воздуха, как с полки
осы висели, а продавщица чая
смеясь, объясняла:
теперь они залетают
замедленным криком
и не ищут сахар, а смотрят
полосатой точкой
в них можно просовывать пальцы
это полосатые чёрные дыры
но если так сделаешь
будут жалобно преследовать
куда бы ты ни шёл
и можно их либо убить
либо нырнуть от них поглубже под воду
мои уши напились осами
а глаза видят червей
точнее — тёплый дождь похож на шум
внутри червя, ведь не бывает иначе
внутри таких тел вовсе не храм
а грохот
в самом разгаре изгиба
слизь как движение, как ползок
именно так я оглохла и искала яд
а пила всяческий чай
с крыльями неясного происхождения
их обломки, как обрывки разговоров
на палец приземлялось
жёлто-чёрное брюшко
роняло жало
и жадно раздвигалось
обхватывало теснотой и влагой
и двигалось
оно зачинало моими пальцами
и родит потом новый портал
где лето существует без людей
поскольку из человеческой кожи
там сотканы все предметы
и осы собирают нектар из-под ногтей
тянущихся рук
которые в этом мире заменяют растения
мне сказали, что надо съесть
кусок червя
чтобы потерянная кровь восстановилась
и из ушей вылилась тишина —
её вытолкнет пульс
мне не хватает крови
чтобы пульс расшатывал и срывал
ненужные элементы моего тела —
например, тишину
мне сказали, как ты можешь быть глухой
когда вокруг извивается грохот
я продолжаю смотреть на пальцы
на которых остывает осиный сахар
я всё ещё помню завет
что в стенках червя
разбежится новый мир
может, ещё более злой
но новый
тишина во мне закисает, сворачивается
она похожа на молоко
до её сахара не добраться насекомым
потому что он спрятан
в белковом лабиринте матерей
немыслимом для хитиновой жизни
тишина охраняет
и ожидает яда
который разобьёт её на волокна
из них я сплету себе руку
а потом и другую
я всё ещё буду глуха к червю
но в руках внутри меня
зародится кровь полосатая
красное с красным
скрипучая, острая
слизывая ярость с твоих губ
моя гарпия
я знаю, что ты растерзаешь меня
за связь с осами
но надорван кокон
и я прижимаю тебя к себе
шестью конечностями
моя тишина охватывает нас обеих
как пятерня сомкнутая
и сквозь решётку пальцев
мы видим, как по стенке червя
идёт мелкая дрожь
моя полосатая кровь
хрипит
рябь происходит во мне
но я всё ещё не кричу
моё тело пахнет взрывом
пока я люблю тебя
пока осы рожают другой мир
пережёвывают червя
и лепят желанную катастрофу
как гнездо
пока мы наполняемся
злорадным светом
в другом мире у нас будут крылья
в другом мире мы сбросим кожу
в другом мире будет сахар
обломками прежней земли
и вместо воздуха будет
крик — такой медленный
что в нём можно будет молчать
и молчанием отравлять
всё новые и новые
живые стены
будет нежный улей многоярусный
разрываться и строиться вновь —
это вечные наши объятия
это они, моя гарпия
и ничего, кроме этого
и ничего, кроме этого