Стас Мокин. Забавные игры. — М.: Журнал на коленке, 2026. — 76 с.
«Забавные игры» Стаса Мокина представляют собой, кажется, одно большое упражнение в наивной поэзии, следуя общим «народным» представлениям о том, что такое поэзия. В них, например, почти всегда соблюдается рифмовка: стихи — это когда в рифму, наверное, сказал бы далёкий от поэзии обыватель. И рифма, и ритм здесь понимаются, конечно, интуитивно и используются произвольно, а мысль говорящего передана в формулах, цитатах или собственной неловкой речи, поэтому одновременно явлена и скрыта.
Доминантными качествами языка в текстах Мокина выступают случайность и приблизительность. Если поэзия новизны стремится к уникальности, то «Забавные игры», напротив, артикулируют себя через готовые смысловые единицы — языковые и культурные клише («как упоительны в россии вечера — мы пели эту песенку вчера»). Категорию стиля текст тоже игнорирует: изобилуя диминутивами (лучик, звёздочка, мамочка, лодочка и др.), он попутно задействует и разговорную лексику вроде «брательник», и песенный фольклор, и лексику умолчания («сами-знаете-куда»). Высокий автоматизм такого высказывания приводит к тому, что оно само начинает вести себя как фольклор: одно из стихотворений заканчивается строкой «и нужно жить — т.д., т.п», как будто контекст общеизвестен, и краткого упоминания достаточно, чтобы читатель понял остальное.
Если же среди цитат появляется «авторская» речь, она лишь силится сказать, местами напоминая очередное клише («у нас была великая эпоха») или коверкая грамматику, чтобы заставить синтаксис соответствовать тому ритму, который она представляет себе необходимым признаком поэтического: «брательник не вернулся с боя», «а кто — нас и никто не трогал». Привыкнув к этой постоянной «немыслимой каше», читатель посчитает скорее случайностью, чем осознанным намерением отсылки к Хармсу в некоторых стихах («человек ушедший в полночь / безымянный и немой», «смерти нет. нас просто обманули / или есть. всё это ерунда») или смысловые интонации Фаины Гримберг в «Уральской элегии камня»:
тогда казалось жизнь прошла — и началась
другая. такая лёгкая бессонная и ледяная
всё покрывающая и родная
весёлая и страшная такая
Сочетание пафосного и вульгарного, дополняемое невнятностью сообщений, которые настойчиво пытается формулировать говорящий, производит, конечно, комический эффект, а сам говорящий в чём-то напоминает глубокомысленного приговского героя, такого же любителя уходить в высокие размышления. Отличие в том, что герой «Забавных игр», во-первых, не находит для себя комфортной позиции, где может себя оправдать, а во-вторых, воспринимается русскоязычным читателем в том социополитическом контексте, который может объяснить страх субъекта, его немоту и любовь к молитвам. Молитвы, кстати, тоже понимаются субъектом так, как способен такой субъект их понимать, то есть по-детски — это хорошо демонстрируют самодельные псалмы, завершающие книгу:
ты поддержка и стена из камня
или не из камня — из костей
древности месопотамской
страшной участи людей
и чего тогда бояться
что страшиться если рядом ты
я оставлен
я разрушен
я руины
я свободен
для любви твоей
Довольно сложно определить, какова дистанция между автором и субъектом «Забавных игр» — отделяет ли себя первый от слабости и беспомощности второго, сострадает ему или молится вместе с ним. Ясно, что эстетика в этой книге полностью подчинена этике: страдание является достаточной причиной получить право на высказывание, а экзистенциальная «правда», упоминаемая в одном из стихотворений, преобладает над художественной правдой, даже если она банальна. Возможно, авторскую позицию и её целесообразность можно будет окончательно определить только тогда, когда время беспомощности и лихорадочных молитв сменится каким-нибудь другим.