* * *
душа моя у нас ведь все всерьез
как этот мотылек припал к вагонному
стеклу и тронется сейчас
от этих желтых ламп умом он
и не прогнать его оттуда нам
как ни стучи в стекло костяшками
одна манда одна монада нам
диалектическим близняшкам
но мы с тобой еще продержимся да
еще немного хорошо бы нам
и выйдем на своей на беженской
на свежий воздух освежеванный
* * *
вдохни и выдохни смотри
как дотлевает сигарета
там город у нее внутри
горит и оседает пеплом
все так и есть лишь выдох вдох
огонь и дым покой и воля
любовь и смерть и черный мох
растущий в правой верхней доле
и красное словцо живой
и скользкой тьмы в рубцах и стонах
и столбик пепельный и вой
людей сгорающих на стогнах
* * *
на все окраины огромный серый мир
беды без проблеска надежды
огромный ком неразжеванных серых жил
всех кто там жил внутри своей одежды
всех кто однажды утром на мороз
голыми вышли и долгим заречным полем
пошли по снегу нежному как разговор
о смерти в старшей школе
и в лес вошли торжественно неся
зады и животы и груди и ключицы
и кроткие хуи и легкая стезя
за ними шла как будто натоптали птицы
и кто куда по лесу разбрелись
и стало тихо хоть и было тихо
и к ним тогда с ветвей спустилось вниз
разбуженное их смиреньем лихо
* * *
восторг ума и сердца восторженье
блеснет вода в копытце слоговом
как маленькая мысль о счастье пораженья
о счастье пораженья взрослый дом
где ум смеющийся погреться вытекает
из черной трещины на свежую траву
и жизнь стоит как сон как ясный день как стая
на секунду отвлекшихся голубей и сердце рвется наяву
* * *
за каждый сверк в пространстве ледяном
за каждый энтропический фонарик
цепляйся словом чем еще стыдом
не говорить не выговорить гари
стоящей вдоль путей в ночном лесу
в тумане зимнем вдоль путей стоящем
туман за дым как смерть за красоту
принявшем
* * *
лежит в лескé гниющий мир явлений
стоит над ним последняя душа
свет шелестит как доска объявлений
о том что не сдается ни шиша
не продается ни шиша и торопливо
душа срывает бледные квитки
по линии славянского надрыва
и в грязь бросает света лепестки
* * *
сердце сжалось и разжалось
как мандорла как манда
и текёт из него жалость
и текёт в него беда
сколько можно сколько можно
разжиматься и сжимать-
ся во тьме сырой творожной
мямлить маяться и мять-
ся на огненном пороге
в красном преющем лесу
в черном выдолбленном слоге
на весу
между жалостью и злостью
в люльке грязной и святой
вместе с жимолостной костью
над последней пустотой
* * *
жаль будет воздуха круглого дурака
закатывающего яблочко свое наливное
под ребра где его надкусывает тоска
а потом гноит среди прочего гноя
эх яблочко куда ты морозное куда
с привкусом стали и ледяной ванили
под этот подводный колокол памяти и труда
в речной перехватывающей горло гнили
здесь тесно и нечем дышать смотри
фасции поблескивают от жаркой стужи
что тебе делать сладкому здесь внутри
оставайся уже снаружи
* * *
гвоздик луны близорукий
мимо него и ударь
чтоб эти мерзлые звуки
скифский осипший словарь
вышли на тьму из тумана
колюще-режущими
листьями глаз яйцекладкой омона
арматурой зимы
что бы ни выпало дальше
будет как минимум у
нас этот смутно блестящий
гвоздик упавший во тьму
* * *
на вершине ели ворон
говорит: кра-кра
говорит второму: вон он
топает с утра
еле-еле душа в теле
тело решето
кто же он на самом деле
может конь в пальто
конь и конник сон и сонник
буква и букварь
серый полумертвый коник
утренняя хмарь
что он там под нос бормочет
всё видать стишки
намотать на рифму хочет
он свои кишки
видишь всё на честном слове
только снег и свет
это пушкин приготовил
нам с тобой обед
* * *
ели поскрипывают из железнодорожной тьмы
в ледяном станционном свете
только снег на лапах и виден как будто они
в костюмы скелетов одетые дети
на новогодней елке. сравнение путь в никуда
в кузнечное к серой как вечная жизнь щебенке
туда где заканчиваются провода
и меж пальцев распяливаются перепонки
снег поскрипывает в урне шуршит пакет
зимой слова особенно многозначны
особенно если этот прозекторский свет
и километры уже трехзначны
* * *
через десять лет я стану идиотом
и когда мне скажут стой кто идиот
верные товарищи по скорбному комплоту
я отвечу тихо: идиот
это будет вечером где-то на вуоксе
будут наши речи только лешему слышны
чтобы не взорвался как при гае фоксе
порох неба в бочках тишины
а когда зажжется в небе редкий иней
звезд на расстоянии отрубленной руки
шляпы длинноверхие мы спокойно снимем
головы положим на пеньки
* * *
в подвижнóм тупике в прозрачном вагоне
как в лифте вилли вонки я еду по зиме
я буква в прописях огромных
я буква «я» одна на всей земле
на всей странице без единого знака
препинания без остановок в мертвых полях
и вижу призрачно как мелкая собака
бежит домой на бесконечных полях
* * *
тепло и темнота и нежности телячьи
всей нашей милой пошлости капслок
вся эта чушь собачья-барабачья
всей этой шерсти вылинявший клок
всей этой пошлой милости увечье
нам нанесенное в наследство отродясь
вся эта чушь собачья человечья
вся эта нежная сияющая грязь
всё это рай земной полунебесный
за шторкой низких серых облаков
рай тесных выдохов и входов тесных
мужских и женских дураков
* * *
стозубое оно
из детского кино
улыбчивое it
нам сердце сожрет
с тем что его жрет
и выпотрошит id
и станет пусто нам
на дне воздушных ям
где пакостный душок
и низкие дома
и черная зима
и ветра потрошок
и деревянный лай
и на телеге лаий
и хрустнет колесо
и шаркнет оселок
и поселковый док
насвищет сулико
и это будет ад
вишневый детский сад
и посреди него
соломенная мать
останется стоять
и больше никого
* * *
воздух разовый воздух розовый
непростительный ледяной
как ты песенку ни нарезывай
всё расстанемся мы с тобой
всё расстанемся не увидимся
не обнимемся навсегда
будешь ты блестеть глупым инеем
летаргическая вода
будешь ты блестеть на пустом стекле
тоньше письменного листа
с двух сторон листа розоватый блеск
с двух сторон стекла пустота