Недавно вышедший двухтомник «Осип Мандельштам глазами современников», составленный и прокомментированный Олегом Лекмановым* и Леонидом Видгофом при участии Софьи Киселёвой, Ольги Бартошевич-Жагель и Дмитрия Зуева («Вита Нова», 2025), стал событием в литературном мире. Два тома включают в себя более 130 текстов — письма, воспоминания, дневники и другие материалы знакомых Мандельштама, которые всесторонне характеризуют личность поэта.
Мы расспросили одного из составителей книги — литературоведа, доктора филологических наук Олега Лекманова* о Мандельштаме-критике, противостоянии Надежды Яковлевны и Николая Харджиева, житейской «беспомощности» Осипа Эмильевича и о многом другом.
Беседовал Глеб Богачёв.
—Олег Андершанович, расскажите, пожалуйста, о вышедшем двухтомнике. Что он открывает читателю?
— В апреле 1935 года, в Воронеже, в ссылке, Мандельштам набросал поэтический автопортрет (их у поэта насчитывается несколько в разные периоды его творчества):
Это какая улица?
Улица Мандельштама.
Что за фамилия чертова!
Как ее ни вывертывай,
Криво звучит, а не прямо.
Мало в нем было линейного,
Нрава он не был лилейного,
И потому эта улица
Или, верней, эта яма
Так и зовется по имени
Этого Мандельштама.
Этот полушуточный стишок, в котором Мандельштам, в частности, намекает на свой конкретный воронежский адрес (некоторое время он жил на 2-ой Линейной улице), тем не менее, содержит ключ и к пониманию поздних мандельштамовских стихотворений, и к пониманию того, что о Мандельштаме в разное время писали современники. Мандельштам, действительно, был сложным человеком с холерическим темпераментом («Нрава он был не лилейного»), и в нем, действительно, было мало прямолинейного и много «кривого», иногда — смешившего встречавшихся с ним людей, а иногда безмерно раздражавшего. Мандельштам мог ошеломить знакомую (Анну Ходасевич), рассказавшую ему об аресте некоего юноши за распространение стихотворений Максимилиана Волошина, репликой: «Так ему и надо — Макс плохой поэт». А еще одного юношу, по-видимому, Арсения Тарковского, заподозрив в подражательстве, он мог огорошить предложением: «Разделим землю на две части, в одной половине будете вы, в другой останусь я». Он взялся за переделку и сведение в одно целое двух старых переводов, во-первых, не заглядывая в оригинал, а во-вторых, даже не поинтересовавшись у издателей — поставлены ли живые еще переводчики в известность о совершающейся переделке? Он мог, обидевшись на женщину-поэта, которую когда-то любил (Марину Цветаеву), ругательски ругать в печати те самые ее стихи, которые прежде устно превозносил. Он мог на допросе в НКВД выдать еще одну женщину, в которую был влюблен (Марию Петровых), чтобы она сопровождала его в заключении. Он мог… Впрочем, уже и приведенных примеров, кажется, вполне достаточно, чтобы констатировать: когда Мандельштам написал о себе: «Что за фамилия чертова! / Как ее не вывертывай, / Криво звучит, а не прямо», он ни капельки не кокетничал и не самоумалялся.
Парадокс, а точнее говоря, закономерность заключается в том, что «не линейный», «кривой» Мандельштам в итоге стал главным или, по крайней мере, одним из главных русских поэтов ХХ столетия.
— Чего же тут больше — парадокса или закономерности?
— Закономерности — потому что ведь и двадцатый век, особенно в Российской империи и Советском Союзе, выдался вывихнутый, кривой. Так что, каков был век, таков был и главный его поэт-летописец. «Попробуйте меня от века оторвать, / Ручаюсь я — себе свернете шею!».
Современникам мандельштамовская кривизна бросалась в глаза. 14 марта 1933 года после вечера поэта в московском Политехническом музее семнадцатилетняя Наталья Гинзбург записала в дневнике: «Стои́т, странно нагнув голову, не как бык (он тонок), а как козел перед изгородью. Весь с кривизной. Полуседая бородка. Какой-то, пожалуй, немного патологичный. В нем что-то кликушеское». То, что семнадцатилетняя девушка сформулировала откровенно, без экивоков, многие другие, более опытные и осторожные мемуаристы и авторы дневников и писем проговорили гораздо деликатнее, но суть от этого не меняется.
Свою главную задачу мы, составители (Олег Лекманов и Леонид Видгоф) и комментаторы (Олег Лекманов, Леонид Видгоф, Ольга Бартошевич-Жагель, Софья Киселёва, Дмитрий Зуев) двухтомника свидетельств современников о Мандельштаме, видели в том, чтобы собрать вместе все выявленные на сегодняшний день свидетельства (за исключением монументальных книг Надежды Мандельштам и Эммы Герштейн) и сопроводить их помогающими читателю примечаниями.
— Много ли в вышедшей книге новых свидетельств?
— Новых, никогда не публиковавшихся свидетельств в этих томах немного (мемуары Льва Гумилёва, фрагмент воспоминаний Нины Грин, еще несколько архивных документов), но, во-первых, некоторые свидетельства были извлечены из труднодоступных и забытых исследователями источников, во-вторых, даже известные мемуары, такие, например, как «Листки из дневника» Анны Ахматовой, подсвеченные нашими примечаниями, как мы надеемся, зазвучали совсем по-новому, а в-третьих, и в главных, собранные вместе все эти свидетельства формируют коллективный портрет не «линейного» и не «лилейного» Осипа Мандельштама, каким его видели современники.
«Во-вторых» из этого перечня, пожалуй, сопровожу маленькой иллюстрацией. В «Листках из дневника» Ахматова пишет, что знакомство Мандельштама с Андреем Белым было коктебельского происхождения», то есть датирует первую личную встречу двух поэтов 1933 годом. А мы в примечаниях уточняем, опираясь на свидетельство самого Белого, что они познакомились еще в 1910-х годах на «башне» у Вячеслава Иванова. И таких уточнений, исправлений и дополнений в двух составленных нами томах больше тысячи.
— Что самое важное для Вас как для куратора примечаний?
— Принципиально важное для меня в этом двухтомнике вот что: наши комментарии не самодостаточны, мы не пытались сказать свое, а лишь отталкиваясь от свидетельств современников. Комментарий в двухтомнике важен и полезен именно как свод дополнений и уточнений к написанному и сказанному о Мандельштаме теми, кто его видел и знал. Кстати сказать, обширные фрагменты из мемуаров Надежды Яковлевны Мандельштам и Эммы Григорьевны Герштейн были влиты нами в примечания, в качестве альтернативных и дополнительных сведений о поэте.
Отдельной строкой нужно упомянуть аннотированный указатель имен в двухтомнике, в составлении которого, кроме меня и Леонида Видгофа, принял участие Павел Квартальнов. Этот указатель, многие сведения из которого впервые вводятся в научный оборот, мог бы послужить словником для нового, радикального исправленного и дополненного издания злосчастной Мандельштамовской энциклопедии.
— Какое у Вас представление о Мандельштаме как о критике? Вы уже сказали о противоречивом характере Осипа Эмильевича — но чем обусловлена, например, его столь явная полярность оценок? К примеру, совершенно разные тезисы об Ахматовой («вульгаризация методов Анненского», в другой статье уважительный разбор) или Андрее Белом.
— «Мало в нем было линейного». В дополнение к уже сказанному в ответе на первый вопрос, напомню замечательное определение личности Мандельштама, данное Сергеем Сергеевичем Аверинцевым, — «виртуоз противочувствия». Когда-то Юрий Михайлович Лотман написал о всеотзывчивости Пушкина, который мог в одном стихотворении благословлять и декабристов («И в мрачных пропастях земли») и тех, кто их, условно говоря, охранял («Бог помочь вам, друзья мои, / В заботах жизни, царской службы»). Мандельштам, со всеми поправками на ХХ век и на особенности его личности, был в этом отношении пушкинским наследником. В его стихотворении «Мастерица виноватых взоров…» возлюбленная предстает одновременно и христианской Марией, спасающей лирического субъекта, и «турчанкой», которая губит поэта. Отсюда: «Ты, Мария, гибнущим подмога» (то есть — помогаешь гибнуть; но и спасаешь от погибели). Это справедливо и в отношении статей Мандельштама. Он мог ругать Андрея Белого, или Ахматову, или, скажем, Кузмина и при этом считать их большими поэтами (в случае с Белым — и прозаиками) и, соответственно, ставить очень высоко.
— Не преувеличена ли житейская беспомощность Мандельштама? Что Вы об этом думаете?
— Я думаю, что, отвечая на этот вопрос, мы должны учитывать эволюцию личности Мандельштама. До встречи с Надеждой Мандельштам это был один человек, часто беспомощный и пытающийся опереться на других при решении житейских проблем. После встречи — муж, причем в широком значении этого слова. Приведу цитату из программной статьи самого поэта «О природе слова»: «Общественный пафос русской поэзии до сих пор поднимался только до “гражданина”, но есть более высокое начало, чем “гражданин”, — понятие “мужа”. В отличие от старой гражданской поэзии, новая русская поэзия должна воспитывать не только граждан, но и “мужа”. Идеал совершенной мужественности подготовлен стилем и практическими требованиями нашей эпохи. Все стало тяжелее и громаднее, потому и человек должен стать тверже». Вот сам Мандельштам после революций 1917 года и женитьбы на Надежде Яковлевне и стал тверже и мужественнее, в том числе и в бытовых своих проявлениях. Напомню, что в этой семье деньги зарабатывал именно он, и Надежде Яковлевне, привыкшей к этому, очень трудно пришлось после гибели Мандельштама.
— Кстати, о Надежде Яковлевне. До сих пор не утихают споры по поводу её личности. Одни считают, что ей можно было всё. Но Лидия Чуковская в своём «Доме поэта» довольно точно и убедительно описала все её натяжки, эмоциональные срывы, хронологические, цитатные и иные неточности. Не следует ли строже относиться в этом свете к личности Надежды Яковлевны, не гиперболизировать её подвиг?
— Уже упомянутый мною Аверинцев отвечал на подобные вопросы фразой из одесского анекдота: «Нас там не стояло» (в смысле, кто мы такие, чтобы влезать в разбирательства между людьми, пережившими такое). Я с ним абсолютно согласен. Могу прибавить только, что анализируя роль Надежды Яковлевны в посмертной судьбе Мандельштама, я бы предложил разделять ее роли хранительницы и сказительницы. Что касается роли хранительницы, то тут, по-моему, переоценить ее подвиг невозможно. Очень просто: не будь Надежды Яковлевны и ее героических помощниц и помощников, мы бы ничего или почти ничего не знали о поэзии позднего Мандельштама. Что касается роли сказительницы — ну, конечно, относиться к тому, что она говорила и писала, как к объективной истине не нужно. Думаю, необходимо подробнейшим образом откомментированное издание ее книг, как и воспоминаний Эммы Герштейн, то есть изданий такого же типа, как наш двухтомник. Если хватит здоровья и времени, обязательно соберу команду друзей-филологов и этим займусь.
— Удачи вам в этом! А как быть с противостоянием Надежды Мандельштам и Харджиева? Кто такой Харджиев, какая роль принадлежит ему в наследии и публикациях Мандельштама?
— См. ответ (Аверинцева) на вопрос о Надежде Мандельштам и Лидии Чуковской. Харджиев — интереснейшая фигура своего времени. О нем я тоже мечтаю написать биографическую книгу, пока еще живы те, кто с ним тесно общался и можно их о Харджиеве расспросить. Эта книга была бы о человеке феноменально одаренном и понимающем искусство как мало кто другой в его время, но непоправимо искалеченном страшной сталинской эпохой, мешавшей ему встать в полный рост и написать то, что он мог бы и даже должен был написать. Отсюда, по-моему, позднейшее озлобление Харджиева на коллег и укоренившийся в его сознании культ заметочек, а не полноценных книг. Отсюда и довольно-таки чудовищное обращение Харджиева с мандельштамовскими рукописями, которые ему доверила Надежда Яковлевна. С той важной оговоркой, что подготовленный им в «Библиотеке поэта» том Мандельштама — это весьма ценное и до сих пор не потерявшее научного значения издание.
— Согласно версии Бенедикта Сарнова, Сталину важно было «приручить» Мандельштама именно потому, что он как несостоявшийся художник испытывал пиетет перед писателями, у него было даже какое-то священное отношение. И поэтому он хотел, чтобы тот воспел его, и это удалось. Вы согласны с этим?
— Бенедикт Михайлович Сарнов, с которым мне доводилось встречаться, был первостепенно важной фигурой в литературной и общественной жизни советского общества второй половины ХХ века, и его суждения о Мандельштаме очень интересны мне как суждения читателя-шестидесятника. Однако всерьез говорить о концепции мандельштамовского творчества, выдвинутой Сарновым, как, скажем, и о его смехотворных нападках на Михаила Леоновича Гаспарова, я не могу и не стану. Ограничусь лишь указанием на то, что для Сталина было совсем не важно «приручать» Мандельштама, поскольку Мандельштам его интересовал в пятнадцатую или даже в двадцатую очередь. Другое дело — настроения в писательском сообществе, которым Сталин как человек литературоцентричный придавал некоторое значение. По поводу Мандельштама и его ареста Сталину написал Бухарин и при этом сослался на Пастернака, вот Сталин и позвонил Пастернаку с целью выяснить, что по поводу ареста думает писательское сообщество, не возмущено ли оно этим арестом. Всё.
— И последний вопрос. Влияние Мандельштама — закрывающее или открывающее дорогу в самобытность? Много ли у него эпигонов в современной поэзии? И кого Вы можете назвать из его последователей, обладающих при этом индивидуальным лицом?
— Почти никого не могу назвать, Мандельштам был слишком самобытен и, кстати, не похож сам на себя в разные периоды своего творчества. Пожалуй, единственный большой поэт, испытавший серьезное влияние Мандельштама, — это Константин Вагинов, но на него и Вячеслав Иванов воздействовал не меньше. А вот с поэзией Мандельштама как с цитатным фондом для последующей русской поэзии — совсем другое дело. Тут можно перечислить почти всех русских послевоенных авторов (и довоенных, если вспомнить о Георгии Иванове) — от, условно говоря, Яна Сатуновского и Всеволода Некрасова до Иосифа Бродского, Льва Лосева, Тимура Кибирова, Сергея Гандлевского, Веры Павловой и далее — до Марии Степановой, Вячеслава Попова, Марии Игнатьевой, Юлия Гуголева, Евгении Лавут, Кати Капович и других моих любимых поэтов и друзей.
______________________________
*По мнению Министерства юстиции Российской Федерации
НАСТОЯЩИЙ МАТЕРИАЛ ПРОИЗВЕДЕН И (ИЛИ) РАСПРОСТРАНЕН ИНОСТРАННЫМ АГЕНТОМ ЛЕКМАНОВЫМ ОЛЕГОМ АНДЕРШАНОВИЧЕМ, ЛИБО КАСАЕТСЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ИНОСТРАННОГО АГЕНТА ЛЕКМАНОВА ОЛЕГА АНДЕРШАНОВИЧА.
Перейти к содержимому
