РЕЙН И ЛИВЕНС
Я этот дождь Ян Ливенс назвала.
Он так уверен был,
И холоду служил
Как королю, и заставлял листву
Он щёки надувать (у Ливенса была
Охота рисовать в угоду мастерству
головки дующих на свечку иль лучину).
Дождь славился на весь
Октябрьский район,
Он возводил себя из облачной пучины,
Из мутных хрусталей струящихся колонн.
Воды, цветов и веток смесь
Строительную выливал на дачи,
Решая сложные задачи
Многофигурных композиций,
Сшивая небо, землю и сады
Своей неровной ливневою спицей,
И капли на цветах холодные, как льды,
Он как белила цинковые клал.
Но хлынул свет сквозь тучи грозовые,
Всё обласкал.
Где Ливенс Ян? Всё в охристом тепле,
И телеса небес рыхлятся, как живые.
И тень, пересыхая, по земле
Клубится. Света дождь всё застит, проясняя.
Рембрандт Ван Рейн здесь царствует теперь,
Так сдержанно, рассеянно сияя,
Как бы шепча сияньем через дверь.
ВЛЮБЛЁННЫЙ ТИЦИАН
Прекрасна Виоланта, спору нет,
Но в «Саломее» превзошла красою
Себя же. Ни один другой портрет
Как этот, с Иоанна головою,
Не выражает нежности такой,
И лёгкого недоуменья,
Что лишь немного бередит покой
Создания, не знавшего паденья.
Виола не боится головы
Отрубленной, что смерть такое — девушка не знает,
Но любознательности кажутся новы
Желтины лба. Глядит, как щёки западают,
Как в бороде смолой засохла кровь,
Из ярко-красной чёрно-алой стала…
Не ведает о смерти! Про любовь
Виола, верно, вовсе не слыхала.
И Тициан покойником готов
Рядиться, лишь бы девушка смотрела
На вскинутую замершую бровь,
На губы, сжатые до мела.
Так старый лис ложится поперёк
Дороги, чтоб ворон привлёк
Вид падали. А сам в душе смеётся
И душит смех внутри груди колодца.
* * *
Ты похож на Вакха Караваджо,
Что сидит с креманкою в руке,
Из неё он пино неро пьёт — а как же,
Сделано в Ломбардском городке.
Вакха брови — дуги акведука,
Что всегда так мирно удивлён.
Гроздьями венчанный, сонный бука,
Умный взгляд и скошен, и склонён.
Надоели юноши и девы,
Стали вина как вода скучны.
На руке его божественной, на левой
Ногти выхолены, но грязны.
Фрукты Вакх не ел, они загнили,
Он хотел бы распустить кушак,
Чтоб соснуть. Но прежде выпить, или
Нимфе дать любить себя… Никак
Пальцы бантик чёрный не развяжут.
Жизнь течёт меж ларго и адажио,
Вакх себе позволить может — вечен.
На тебя ж из чаши смотрит вечер.
Как люблю твоё ко времени презренье,
Умных глаз твоих вкось, вниз гляденье.
ВЕСНА
Весна, весна! Да ты старуха,
Не дева. Дряблы так и сморщены листы,
И так лыса земля. Вполуха
Слышишь птичий ор, и ты
Погромче делаешь его. То дощщь
По слабости руки своей прольёшь,
То снег по слепоте просыпешь.
Всё бледно, грязно, жалок так
Проснувшейся природы кипеж,
Залёженной постели кавардак.
Но ты сильна одним —
Безумием своим.
О, так ты веришь в юность, вечность, силу,
В любовь, (в неувядаемую розу, нетленную красу, особенную стать),
Что ты смогла разрыть свою могилу,
И саван свой за свадебный наряд принять.
Ты на картине Пукирева та
Полубесплотная, но с плотоядным взглядом,
Старуха меж гостей, невеста вечная, живуча, как мечта.
А та, что под венцом — Зима, Снегурочка, тлетворным ядом
Отравлена уже, и будет растлена, —
Жена.
Лучиной тлеть и таять ей. Последний снег
Цианистый ей будет калий.
Тебе же — цвесть в бреду придуманных художниками нег,
И смерти отдавать цветочек алый.
КОРОЛЬ ГАМЛЕТ
«Прощай, прощай, и помни обо мне!» —
А сам явился защитить вдову
От сына. Гамлет, умер ты во сне,
Ты точно знаешь: яд был наяву,
А не привиделся, когда ты был змеёй
Отправлен в бред пред встречею с землёй?
Ты не всеведущ: месть, когда сбылась,
Убила и вдову, и сына,
И на престоле — вот тебе и раз! —
Сидит твой враг, проклятый Фортенбрас,
Неукротимо злобная детина.
Хотя, быть может, ты того хотел:
Собрать семью, освободить от дел
И тел своих любимых,
Теперь бродить вы будете втроём,
И каждый — как прозрачный водоём…
С плюмажем белым, словно херувим, их
Ты защитишь пылающим мечом…
Какая скука! Как сентиментален
Король стареющий! Но — он оригинален
В своих потугах повлиять на сына,
Умеющего крыс гонять из спален
(Драматургия — вот вершина
Его таланта, надо же вот так
Врагу открыться, дальше — больше) …
Под сценой ходит призрак, как дурак,
Он принял яд — но не принять никак
Границу меж Норвегией и Польшей.
БЛАЖЕННЫ КРОТЫ
«Блажени кротцыи: яко тии наследят землю».
Это, конечно же, о кротах.
Это узнали мы с бабушкой, внемля
Тому, что в церкви сказал монах.
После службы служки поставили чайник,
Он вскипел, и бабушка, паром кадя,
На могилу дедушки с ним побежала, чая,
Что он не остынет пять минут погодя.
И лила кипяток в норы кротовые на могиле.
«Баб, не жестоко ли это?» — ее я спросила.
Она посмотрела с оловянным блеском в глазах
И разразилась лекцией о кротах —
Страшных вредителях, подлежащих уничтоженью.
Из церкви еще доносилось пенье.
И другие бабушки уже чайник ждали.
А я поняла, как на войне убивали.
Если в милом потешном кроте
Видишь злую враждебную силу,
То уж люди в их не-милоте —
Так мерзки, что их только в могилу.
Чтобы мерзкие близкие их,
На могилах когда горевали,
Заодно и кротов кротцыих
В норах их кипятком заливали.
1.НОЧНОЙ СНЕГОПАД
Снег, кажется, валит из фонарей.
Закручен свет рогами изобилья,
Обёрнут темнотой — теплее в ней
Букетам света, снега камарилье.
И вроде снег танцует на свету,
Но он обманет — вот летит по кругу,
Порыв — и вырвался, ворвался в темноту,
Которая блестяща и упруга,
Раскинута над миром, как шатер,
И лупит свет по ней, как по бревну топор.
А снег в тени тусклее серебра,
И не идёт, — бесшумно убегает,
Он фонарей горячего добра,
Бесплатного бульона не желает.
Снег босиком по темным улицам бежит,
И в отблесках его сверкают пятки,
И лезут нам в глаза его заплаканные прядки.
Он падает в перину и лежит
Сугробом, и в отчаянье скрипит
Зубами — а вы думали, у снега
Их нет?.. Метель — история побега
Из-под венца невесты. А теперь
Всё улеглось, затихло, ночь как дверь
Захлопнулась, глухая полночь стала.
Однако дева снова побежала…
2. РОЖДЕСТВО
Но зрелость некую являет снегопад.
Бредёт он медленно — беременная Дева
Устало входит в зимней ночи чрево,
В слепой, оглохший, онемевший град.
Потухли фонари, и где приткнуться снегу?
Никто не смотрит на него в окно.
Всего одна звезда зовёт его к ночлегу
Сквозь облака ледащее сукно.
Что ж, ничего не нужно Рождеству —
Лишь Свет и Дева, а они вертеп
Найдут себе в сугробе, иль в хлеву,
Им подойдут подвал, чердак и склеп.
Темным-темно на небе, на земле.
Одна звезда соринкой на столе
На чёрной скатерти белеет дерзновенно.
Снежинки, чуть помельче, чем она,
Роятся вкруг неё застенчиво, неверно.
И с белой тряпкою приходит тишина,
И хочет сор смахнуть, но видит Деву…
Дитя повито. Всё белым-бело.
Мир стал постелью, у которой слева
Волхвы ночные. Справа — пастухов рассвета намело.
Снег, отдыхай! Раскинься, размечись,
Хрусти крахмалом ломкой белизны.
О будущем гадать пока не тщись,
О горе лысом на горе Весны.