***
Зима здесь не заканчивается никогда.
Бывают оттепели, но не долго.
Едва проступят контуры надежды,
осядет клякса, и пятно
намеченное затемнит;
случается: свет прыснет и теплом пробудит,
протопит, и энергия с места сдвинет;
немного неуклюж
шаг, другой,
едва зеленого движения,
но северный ветер вздует, взобьет мороз и лютость,
и ужасом стужа огреет, сожмет в лед,
ломкий и нестойкий,
окатит заново, вновь, вновь, пока не сломит,
и на обочину не сбросит, обморозив еще раз.
***
Вверху впалая синева между ребер.
Как не сдуло в безлюдное время?
На стенах ни линии. До штукатурки,
до запыленного кирпичного нутра.
Одно небо размыто и разведено.
Облака или стертость, не ясно:
снизу не разглядеть, а вверх не приблизиться.
Откуда? Сбоку, справа, не видно, только слышно.
Сочиво медленных нот трогает мелкими каплями,
наплывают и окропляют тесным множеством.
Сферы-вскриков тонувших и тонущих.
Они гугукаются или они аукаются?
Это грозди ужаса развалились врассыпную.
Что в них вскрикнуто, не расслышать,
что в них есть, не увидеть.
В этих батискафах не всплыть, не спастись.
Запузырят толщи воды и — испарятся.
Но тонувшие и тонущие не думают об этом,
дышат одним и выдыхают одно.
Кофемолка
Что ты мелешь, кофемолка?
Всё без толку, всё без толку.
От вращенья твоих крыльев
стерты зерна, стали пылью.
Для того ли долго спели?
Чтоб крутиться в карусели
рассекающих жизнь лезвий?
Растворяться в тесной джезве,
задрожать, и крепко сжатым
расцепиться ароматом
в ноздри, в нервы, в мозг, и в мысли?
Для того на ветках висли?
Мелет, мелет кофемолка,
но без толку, но без толку.
***
Сыплет сверху непонятно что.
Снег ли это, или реагент,
или раскрошился пенопласт, —
всюду забелела эта сыпь.
Вроде мелочь, но это везде.
Точки без пробелов и без слов,
точки метят всё, слетая вниз:
ветки, головы, тела, асфальт.
Клеятся, упав, и таят вдруг,
оставляя голыми, как были.
***
Не летают больше по небу тарелки.
Трапеза закончилась или еда?
Люди сыты и другое их волнует?
В детстве многие вокруг меня их видели,
мне же с ними постоянно не везло,
небо беспредметным было и пустым,
блюда на столе не видел я на нем.
Поезд
Где его рельсы? Где его шпалы?
Поезд застрял неизвестно где.
В землю втянуты жвалы.
И все завалил снег.
Ползал, кривился, с лязгом
вбирал конвейер колес
и смалывал время, и спазмом
за спазмом оно летело, и он несся
сквозь километры медленных дней,
сквозь мякоть и мед бескостных ночей,
вспышки и выброс вверх этажей,
абрисы станций, всплески людей,
тишину. За ними нижется. Ни волнений
рваных нет, ни въедливый смог
не догонит вдоль лестничных звеньев
нитки вагонов ровный, спокойный скок.
Катится, сталью касаясь стали.
Шум его гаснет в емком лесу,
разлетаются птицы стаей
или одна с ветки кинется в спуск —
и полет. Поезд гнет голову в новый выгиб,
прошлым кивает хвостом,
из старого выверта в свежий выгреб
по двум граням скользит напролом
мимо пустошей, вырубок, впадин
рек, вибраций гулких мостов,
раскатистых пойм, и в полях развалин
тракторов, вскользь корявых лесов.
Ветер времени мнет и крутит
его бега двойную спираль.
И в вязкой утренней мути,
и в сумерках таит сталь.
Ток по рельсам гонит вагоны
то со свистом, то едва шевеля.
Толкают колеса волны
и катят, куда велят.
Светофоров косые взгляды,
параллельных составов свет,
кажется, вот они рядом —
закати, проверни лихой пируэт,
и смени наконец вектор тока,
ускользни из цепи этих рельсов и шпал;
был в одном направлении воткнут,
переткнись, и гони на другой вокзал,
чтобы увидеть новый ракурс
тупика, его бетон и углы.
Жаль, но провод — это почти парус,
а ветер часто не с той стороны.
Докатился поезд по расписанию
до точки, до назначения,
до момента списания,
до ржавчины, до гниения.
***
Вечернее асфальтовое небо,
кто не топтал и по тебе не бегал,
кто по твоим ненастным далям
слепой овечкой не юлил, не мялся?
Кому попутный мусор не был звездами?
Кого догадка не сбивала с ног?
Но в новых бегунах нет недостатка.
Вот свежий спринтер разминает мышцы,
вот марафонец панцирь укрепляет.
Судья вблизи слоняется задумчиво.
Готово все для нового забега.