***
он примыкает к походу из центра страны в поднебесье
чресла перепоясав железной дорогой кривой
намолчавшись изверившись
через вздыбленный полумрак проводов непряженье
сквозь мелколесье сомненья и перекрёстки беды
через хляби Сетуни и Ситни по гатям Клязьмы Лопасни Протвы
как какие-то рати стальные по пояс в тринадцатом веке
утонув и восстав света напившись и грязи
надорвавшись продравшись успев
сквозь степей канонических дрёму
сквозь эту всю Ойкумену на остров Ольхон
где должным образом могут расправиться крылья
нелепый и бородатый бунтарь неба добытчик
пусть посадят его ошую архангела грозного
пусть он трубит когда всё уже кончится
да он клянётся мы все туда добредём
обрящем насытимся и остановимся может быть.
***
веранда изнутри освещена
сентябрьским солнцем будто
янтарными несмелыми мазками
пусть инородными нелетними совсем
как будто выложена хрупко
и в ней по стёклам бьются осы
и музыка играет нутряная
как в пузике набухшем медвяном
там кто-то воздевает руки
и запрокидывая голову смеется
черничное варенье в блюдцах
дымится чай как жертвоприношенье
туда нельзя друзья нельзя
***
Качнулся день, качнулся ветер полый,
весь свет до облаков пришёл в движенье,
столбы его сплетаются, как ноги
каких-нибудь невидимых жирафов.
Лишь встреча с отстранившейся природой ещё возможна:
смолистый запах где-то на току,
рука на коже дерева,
юбка моря, сползающая с тела галек
и оставляющая пену пены,
что быстро истлевает от желанья.
В горах великое передвижение
плит пористого воздуха. А выше,
там на вершинах ходит дождь
и плодоносят бабочки льняные.
Пусть воцарится однодневный мир,
где лишь моргнуть, обзавестись потомством, сгинуть.
***
но это ведь чистое богословие
леса рытвин паучьих углов мшистых камней паперти
где нищие зайчики солнца бьют головами
в предвкушении исчезновения
это теология тела ландшафта
с завалившимся за мост горизонтом
где просвечено всё сладкими нимфами лета
вот они под ивой
в круг расселись и блёстками смотрят в траву
или глубже и в воду в листву
в златовласый песок
а одна из сестёр в отдалении села
свет свой прячет в ресницах
и пальцем изнеженно и дотошно
повторяет проталины путь по коре
***
Сухопарые скулы девичьих интонаций
и ландшафты непродыхаемого.
То есть как бы ландграф,
поведя хлыстом деепричастия,
узнает эту тайную изморозь
в одном извороте
фразы ключиц.
Этот синтаксис вен на запястьях,
трепет перефразированный
умолчаний или
робкая система счислений,
сличений частиц — полувзглядов, полувыдохов.
Ровная пропись прогулок,
безмыслие музыки,
чертог,
возведённый внутри,
гортань подпирающий куполом.
***
я искал себе лето
и света наскрёб по сусекам
всё готово теперь можно свериться с компасом боли
и идти напрямик в исчезающий горизонт длящегося
прошедшего
мне бы только пройтись
тёплым вечером вдоль её окон
вдоль парка где шум каруселей где пьют лимонад
пусть не выходит пусть смотрит с бабушкой фильм пусть
ничего не приходит с опытом
я на том берегу где всё ясно должно быть
но ничто не светится однозначно всё мерцает зависит
от освещения и количества теплоты в пальцах взгляде слове
например стали нравиться
финики и укроп вид беременных и молчанье
разонравилось путешествовать праздники споры
в Вечном городе на тахте обложенный тюфяками пью тархун
ем тёплую лепёшку заката.
***
Родоначальник дикий неустройства летнего —
и сердце в жерновах —
предтеча торжества ультрамарина:
май на исходе.
Возделывай прибой. Мотыгой прореди ковёр пейзажа.
Свет клиньями сошёлся на холме,
вращается по склонам и мелькает,
как карусель, сошедшая с ума.
И сам ты — усугублен, уточнён тенями.
Как никогда (как каждый раз)
готов идти за скобки —
что там, в пространствах, где тебя
быть не должно?
Рать рвётся к пропасти, теряя на лету
всё оперенье, стать, само движенье.
И вот, застыв в паденьи, — падает —
паденье — падает.
***
Как осень пряна
как пьянит разреженного воздуха томленье
как ничего вдруг не осталось в голове
обломки листьев к берегам прибиты
гранитными волнами ноября
уже не дышит календарь почти
переступаем поступью сиротской
через убитые дождями листья
через себя же в осквернённых лужах
а где-то лисы светлые свернулись
как маленькие костровища греют
весь этот мир всех этих нас собой
и пусть о них мы ничего не знаем
и памятниками костенеем
в чрезмерных псевдоримских позах
всё скоро кончится империя в упадке
чтобы потом в другой отчизне жизни
вдруг шевельнуться задышать чуть слышно
***
Вот золотая середина
речь в мире мрака и теней
звук складывается в нити слуха
наперекор душистому молчанью
я брошу факел
пусть раздастся свет
и сделает игралищем огня
всю скудость осени
бесполое томленье ноября
и северным сияньем
оденется венозное движенье
туч млечных и людей безбытных
фонарики зажгут ребята
по улицам пойдут раздарят
начнётся свет времён
***
Вдоль всего падения смертных
чающих воскресения
через Евфрат и Тигр
по Амударье и Сырдарье
по хребтам да по взморьям
и там за горами немыслимыми
Карпатскими (пусть будет) и
Апалачскими что ли
и там по пустыням распростёртым
ходят ангелы под облакы высоки
сбирают ситом всех их
а иные то сито проходят-выпархивают
широко оно им не удержишься
плачут ангелы но нельзя повременить
нельзя уловить в смерть выпавших
посередь них уже луч иной скользит
сеет мерою щедрой перевернутую перспективу
закон чудный и ложный.