Напоминаем, что каждый номер журнала открывается стихотворением поэта-классика, которое выбирают представленные в номере современные поэты.
Выбор осуществляется так: редакция определяет, какой поэт-классик будет в номере; каждый автор называет от 5 до 10 стихотворений этого поэта. Определяется текст, набравший наибольшее количество голосов.
Семнадцатый номер журнала «Кварта» начинается со стихотворения Михаила Лермонтова «Сон», за которое отдали голоса Петр Кравель, Елизавета Гарина, Борис Кутенков, Ирина Чуднова и Григорий Батрынча.
Михаил Лермонтов
СОН
В полдневный жар в долине Дагестана
С свинцом в груди лежал недвижим я;
Глубокая еще дымилась рана,
По капле кровь точилася моя.
Лежал один я на песке долины;
Уступы скал теснилися кругом,
И солнце жгло их желтые вершины
И жгло меня — но спал я мертвым сном.
И снился мне сияющий огнями
Вечерний пир в родимой стороне.
Меж юных жен, увенчанных цветами,
Шел разговор веселый обо мне.
Но в разговор веселый не вступая,
Сидела там задумчиво одна,
И в грустный сон душа ее младая
Бог знает чем была погружена;
И снилась ей долина Дагестана;
Знакомый труп лежал в долине той;
В его груди дымясь чернела рана,
И кровь лилась хладеющей струей.
1841
ОБ ЭТОМ СТИХОТВОРЕНИИ
ПЕТР КРАВЕЛЬ
В этом стихотворении завораживает, как описан процесс умирания: в самом начале — дымящаяся рана, кровь точится по капле, а подстреленный герой проваливается в сон, где в разгаре некоего светского действа видит свою возлюбленную, которой уже в конце стихотворения снится, как рана его чернеет, а кровь не капает, а льется хладеющей струей.
Смерть как блуждание души во снах; взгляд на собственную смерть глазами возлюбленной через сон во сне; зыбкость реальности, которая предстаёт перекрёстным сном двух возлюбленных друг о друге (здесь вспоминается хлебниковская строка о мире как усмешке, которая теплится на устах повешенного) — всякий раз «Сон» можно прочесть по-новому — за это, пожалуй, я его и люблю.
ЕЛИЗАВЕТА ГАРИНА
На лермонтовские тексты, и этот в частности, хорошо ложится язык Сартра и Лакана. Для сознания поэтической личности Лермонтова, его субъекта, трагедия — модус существования: человек обречен на вечное одиночество и рефлексию в пределах собственного «Я» (и даже за собственной смертью). Единственный способ существования в этих условиях — осознание этой трагедии и наблюдение ее из состояния «бытия-для-себя».
БОРИС КУТЕНКОВ
Обаяние этого лермонтовского стихотворения со мной всегда и неизменно — причем сложно сказать, что больше всего действует: сбывшееся пророчество (знание нами постфактум о судьбе автора), особая десубъективация (не прерывающийся собственной впечатлительностью рассказ, причем от имени уже ушедшей души) или сменяющаяся кинокадровость: «сон во сне сон во сне сон во сне», по Гандлевскому; само «русское смертолюбие, награждаемое орденами всяческих подвязок», как язвительно выразилась однажды Юнна Мориц, — или ненавязчивая музыка аллитераций. Думаю, всё вместе и неразрывно, как всегда в подлинной вещи.
Эстетика Лермонтова сказалась в условно «сновидческом» векторе русской поэзии: от Ходасевича с его мучительным двойничеством и жизнью загробной души — до Тарковского с его эстетизацией фантомных болей («Душа моя на нитке колотилась, / И видел я себя со стороны»). Кстати говоря, ирония Гандлевского над юношеским письмом («все строчки начинал с союза «и») в этом контексте выглядит не то чтобы релевантной — здесь подобная анафоричность придаёт нарративу библейское очарование, думаю, и отсылая к древним текстам.
ИРИНА ЧУДНОВА
Лермонтовский «Сон» — стихотворение трогательное в своей ювенильно-романтической обнажённости, то самое, мимо которого злой сетевой язык нашего времени не пройдет, не кольнув за слипание «с винцом в груди». Но, как бы то ни было, писал его человек, который хорошо представлял, что есть тот самый свинец в груди, и насколько он близок и возможен в его, поэта и воина, реальности. Стихи, эмоционально максимально близкие школьному восприятию реальности пусть не личной, но лично переживаемой —резкие порывы души, связанные с первым чувством и становлением интимного — не важно, девушка или юноша их читает, то, что должно быть увидено, освоено и пережито в определенный момент.
ГРИГОРИЙ БАТРЫНЧА
Первое, что приходит в голову, когда я начинаю задумываться об этом стихотворении, — противопоставление жара в начале и холода в конце. Градиент от оранжевого, обжигающего, до темно-фиолетового с отливом в серебристо-серый, через чисто-белый в середине, являющийся как бы смысловым центром и точкой, в которой «сошлись все дороги» («сияющий огнями», «увенчанный цветами» — все цвета спектра при смешении дают белый). Забавно, что в прошлом номере «Кварты», где была моя подборка, мне довелось написать отзыв на стихотворение Аронзона, в котором также присутствует рекурсия и намек (как будто бы намек) на скорую смерть автора от пули. То есть, получается, вселенная снова подшутила надо мной, подкинув мне рекурсию, соединив с помощью меня рекурсию и рекурсию. Можно, конечно, поразмышлять над тем, почему человечество так сильно любит рекурсию, но ответ, как мне кажется, очень прост — потому что мы любим всё, что ставит нас в тупик. «Мы любим всё, что ставит нас в тупик» — это, кстати, строка пятистопного ямба. Стихотворение «В полдневный жар в долине Дагестана…» тоже написано пятистопным ямбом. Вот вам ещё рекурсия — ну так, с натяжечкой.
Только, знаете что, я уже устал от всего этого… этого. Должен быть какой-то другой выход, кроме постоянного возвращения в начало, самозамкнутости. Иначе как-то вообще не весело жить получается. Мне гораздо больше нравится другое стихотворение Лермонтова — «Молитва» («В минуту жизни трудную…»). Оно, кстати, тоже рекурсивно, потому что написано как бы о молитве и при этом само по себе является молитвой. Время уже почти 7 часов. Мне пора идти в церковь. Благодарю за внимание.