Напоминаем, что каждый номер журнала открывается стихотворением поэта-классика, которое выбирают представленные в номере современные поэты.
Выбор осуществляется так: редакция определяет, какой поэт-классик будет в номере; каждый автор называет от 5 до 10 стихотворений этого поэта.
Определяется текст, набравший наибольшее количество голосов.
Восемнадцатый номер журнала «Кварта» начинается со стихотворения Велимира Хлебникова «Там, где жили свиристели…», за которое отдали голоса Виктор Лушин, Давид Вирабян, Никита Гофман и Андрей Бондаренко.
Велимир Хлебников
* * *
Там, где жили свиристели,
Где качались тихо ели,
Пролетели, улетели
Стая легких времирей.
Где шумели тихо ели,
Где поюны крик пропели,
Пролетели, улетели
Стая легких времирей.
В беспорядке диком теней,
Где, как морок старых дней,
Закружились, зазвенели
Стая легких времирей.
Стая легких времирей!
Ты поюнна и вабна,
Душу ты пьянишь, как струны,
В сердце входишь, как волна!
Ну же, звонкие поюны,
Славу легких времирей!
1908
ОБ ЭТОМ СТИХОТВОРЕНИИ
ВИКТОР ЛУШИН
Стихотворение «Там, где жили свиристели…» завораживает прежде всего уникальной мелодической линией: слова в нем не просто значат, а звучат, как музыкальные инструменты, создавая почти физическое ощущение ритма и тембра. Образы здесь предельно зрительные, но при этом не замкнутые — они оставляют огромное пространство для воображения, позволяя каждому читателю дорисовывать мир стихотворения по-своему. Кто такие — или что такое — легкие, летящие времири? Птицы? Насекомые? Облака, полетом отмечающие ход времени? Инопланетные корабли? Каждому — своя ассоциация. Они летят, возможно искрятся, возможно стрекочет, но точно — тянут за собой поток уходящего времени. Ассоциативные ряды возникают индивидуальные, подвижные, как эхо, откликающееся на личный опыт и внутренний слух. Особую магию создает гениальный выбор слова «свиристели», которое объединяет форму существительного и скрытую энергию глагола: предполагаемый неологизм «свиристеть» звучит идеально звукописательно, будто сам полет птиц превращается в музыку речи. Этот же «суще-глагольный» прием аукается и в двойной семантике глагола «ели» (питались) и существительного «ели» (деревья).
Фраза «где качались тихо ели», вызывает у меня восторг: я хочу понимать ее не как упоминание тихого шума елей, а как описание бесшумного процесса пищепотребления птиц — образ, поражающий неожиданной, почти натуралистической, и безумно трогательной описательностью.
ДАВИД ВИРАБЯН
Не буду отдельно останавливаться на характерных неологизмах этого стихотворения. Они достаточно прозрачны и, надломив оболочку слова, позволяют явиться изначальной, чувственной яркости метафоры, не разрушая полностью понятийную основу, как в более радикальных текстах. К тому же каждое из них по отдельности — лишь атомарная звуковая единица, находящая свой смысл в единстве целого, отчетливо сфокусированного в последней строке: «славу легких времирей!»
Это целое — птица-время, воплощающая свой образ в звуках, подражающих модусу птичьего бытия в стихии человеческого языка. Своим пением она раскрывает и обживает чистое пространство света. Природа этой птицы — не только в открытии пространства бытия, но и в полной, необходимой свободе его покинуть. Задолго до другого, более сухого стихотворения-четверостишия, автор оттачивает свою стрелу-песню. Эта песня становится жестом, через который он становится птицей среди птиц, чтобы когда-нибудь присоединиться к ним в своем последнем полете.
Одновременно стихотворение совершает полет к свободе и в самой форме стихосложения, в обращении со звучащей материей, где звук перестает быть служебным инструментом смысла. Наверное, такая его многогранность и то, как автору удается ее достичь, и сделали его в конечном итоге «стихотворением номера». Это событие освобождения языка от тяжести истертых значений, событие полета к истине слова, которая открывается в чистоте пения, к раскрытию пространства, к славословию бытия.
НИКИТА ГОФМАН
Как известно, средневековые алхимики, всеми возможными правдами и неправдами выискивая злополучный (или лучше — златополучный) пятый элемент, приведший их, в конце концов, на восьмой круг дантовского ада, пользовались неизменным принципом — solve et coagula, символизирующим процесс разложения вещества на составные части и затем их воссоединения в новую, более совершенную форму. Именно таким алхимиком в русской литературе (будем уповать, что за это для него ни один круг все-таки не был приготовлен) является Велимир Хлебников, занимавшийся мощнейшей трансформацией языка, понимая, что только таким образом возможна настоящая революция в человеке и в культурном коде народа.
Одним из его, как принято говорить, программных текстов является, несомненно, стихотворение «Там, где жили свиристели…». Сказать об этом стихотворении, как и о самом Хлебникове, хоть два слова, хоть двадцать томов сродни нелепой попытке беседовать на иноземном наречии, первый раз его слыша, ибо о нем (о Хлебникове и его стихотворении, разумеется) как сказано все, так и не сказано ничего. Можно лишь напомнить о главном: Хлебников существовал в совершенно другой парадигме тональностей. Мелодия времени, а правильней, скорее, — надвремненья в виде тех самых «легких времирей» — это открывшийся Хлебникову дух, в котором он пребывал и пребывает, наверное, по сей час. И оттого-то эта музыка для нас так «поюнна и вабна», что мы всеми силами хотим, но никак не можем ее услышать.
АНДРЕЙ БОНДАРЕНКО
Меня всегда поражала его могучая птичность, что в нем есть все, что можно услыхать в хлопанье крыльев. И полет времени, и пение, музыку, воздушную гармонию крылатого кружения, и даже тишину и покой места, где только что откружились — и улетели! Но строка о диком беспорядке, самая поразительная для меня —не случайно в самой середине: здесь и хаос, и морок, и кошмарное мельтешение застящих свет теней, все это тоже птичность, все это тоже несут на перьях времири.