Михаил Александрович Лорис-Меликов был ровесником Даниилу Хармсу — он родился в 1905 году, в Париже. Как протекала его жизнь до 1926 года, когда он начал вести дневник — не очень известно. В дневниках Александра Бенуа за 1924 год, написанных в Париже, упоминается некий «молодой Михаил Лорис-Меликов». Трудно сказать, об одной ли персоне идет речь, или нет. Так или иначе, «наш» Михаил Лорис-Меликов к 1926 году живет в Ленинграде, является физиком-аспирантом Бюро Погоды в Главной Географической Обсерватории, он — метеоролог, сделавший головокружительную для своих лет карьеру. Талантливый и успешный ученый, весьма компетентный в «своей» сфере — физика, механика, иные точные дисциплины. Музыкант и шахматист-любитель, коллекционер марок и предметов старины. Он увлекается оккультизмом — на страницах дневника мелькают упоминания о чтении Папюса, Успенского, Фламмариона, Пшибышевского, Шмакова, Штейнера и мн. других. Множество упоминаний о Таро, причем он явно занимался Таро углубленно, не поверхностно. Он интересуется буддизмом, посещает храм в Новой Деревне, в его дневнике имеется весьма красочное описание визита туда.
В целом Михаил ведет с одной стороны достаточно активную, с другой скромную жизнь — работает в нескольких местах, главным образом в Обсерватории, дает частные уроки, ходит с мамой по базарам и покупает почтовые марки, антиквариат и книги. Дневник изобилует записями в духе «купил на рынке статуэтку слона красного дерева», «купил бюстик Данте». Он словно бы один из героев романов Вагинова — коллекционер разных причудливых объектов, которых в Ленинграде в то время купить можно было множество. Однажды, но это было уже после экспедиции в Арктику, он купил шкуру белого медведя. Про медведей, кстати, позднее, в своей книжке про Арктику писал, что они порядком надоели им, они их видели 70–80 штук, а восхищался медузами, которых «благодаря большой прозрачности морской воды» иногда можно было наблюдать, как они «сияют в глубине, как электрические лампочки и быстро шевелят своими кроваво-красными щупальцами»[1].
Миша Лорис-Меликов кажется идеальным сыном — он всюду ходит с мамой, покупает ей вещи, посещает с ней кинематограф и концерты. Похоже, что уже в свои двадцать лет он становится и основным кормильцем семьи. В дневниках за четыре года, при общем обилии записей, нет ни одного слова об отце. Как и почему он родился в Париже в 1905 году, где и как рос и воспитывался и как оказался к 1926 году в Ленинграде в качестве аспиранта-метеоролога и работника ГГО — все это пока что открытые вопросы.
Жизнь М. А. Лорис-Меликова не была такой уж ровной с точки зрения отношений с властями — так, в 1927 году он был арестован и провел около полутора месяцев в ДПЗ ОГПУ. Его обвиняли в участии в создании тайного общества, насколько информация позволяет судить, он проходил по делу некоего Кехрибарджи. Речь идет о Евгении Платоновиче Кехрибарджи, сыне известного петербургского издателя Платона Кехрибарджи, выпустившего, в частности, первый тираж «Подростка». Что это было за уголовное дело и чем кончилось для основных фигурантов — сложно сказать. Через полтора месяца Лорис-Меликова отпустили и обвинения сняли. Любопытно читать эту запись — он описывает общество в камере, состоящее сплошь из интересных людей, как правило, скорее творческих и иных интеллектуальных профессий.
В следующем, 1928 году, Михаил Лорис-Меликов отправляется в качестве метеоролога в Арктику в экспедицию по спасению команды дирижабля полковника Умберто Нобиле. То, что для участия в экспедиции был выбран именно он, двадцатитрехлетний молодой аспирант, показывает, насколько он был ценным кадром в ГГО. Он входит в состав экипажа второго ледокола — «Малыгин» (первым был знаменитый «Красин», ледокол гораздо более мощный и в конечном итоге, сыгравший главную роль в спасательной экспедиции). К сожалению, «Малыгин», пытавшийся обогнуть Шпицберген с востока, довольно быстро застрял во льдах и активного участия в экспедиции не смог принять. Полковник Нобиле был спасен шведскими летчиками, а часть его товарищей спас «Красин». Впрочем, спасение этой экспедиции — отдельная увлекательная история, до сих пор хранящая некоторые свои загадки. Хотя «Малыгин» оказался в некоторой тени старшего товарища, это не помешало Лорис-Меликову активнейшим образом воспользоваться участием в историческом событии. По возвращении он мгновенно, за пару месяцев, пишет и издает книжку, ездит с лекциями об экспедиции по предприятиям и домам культуры Ленинграда, а также по близлежащим городам — Пскову, Новгороду, по областным центрам типа Сясьстроя. Он педантично отмечает в дневнике, какую сумму он получил за каждую лекцию, пишет и о том, как принимали его и какова была публика — интеллигентная или не очень. Книгу его можно найти в сети и прочитать[2] — она представляет собой блестящий образец научпопа тех лет и свидетельствует о недюжинных литературных дарованиях автора, чего стоит хотя бы описание первого захода солнца, который путешественники увидели после долгого полярного дня, когда возвратились в Белое море и пересекли полярный круг: «погружение огненно-красного шара в воду, переливающуюся всеми цветами перламутра». Некоторый описания в книге Лорис-Меликова выдают его поэтическую натуру и разносторонность. Примерно в это время, судя по дневнику, он начинает писать собственный роман, отрывки из которого читает знакомым.
Спасательная экспедиция «Малыгина» была в то время важной новостной темой и привлекала к себе всеобщее внимание. Участием в ней хвастается один из героев романа Конст. Вагинова «Гарпагониана», пытаясь соблазнить девушку[3]. Так что участие в этой экспедиции было прекрасным поводом вызвать к себе внимание общества, и Михаил Лорис-Меликов, насколько можно судить по его дневниковым записям, воспользовался этой возможностью в полной мере.
В целом он был достаточно активен как популяризатор науки, так, для коллектива цирка он читает лекцию уже на другую тему — «Есть ли жизнь на Марсе» (да, именно так) и получает контрамарку на представление. Посмотрев его, разочарованно отмечает, что львов «всего пятьдесят, а не сто», но «имеются замечательные экземпляры всех возрастов».
Заработав немного дополнительных денег на экспедиции, книжке и лекциях, Михаил покупает фисгармонию и начинает активно осваивать этот инструмент. И вот на волне этой популярности, в самом конце 1928 года, он знакомится с Эстер Русаковой, на тот момент — женой Даниила Хармса. Знакомство произошло, скорее всего, при участии Петра Петровича Калашникова, известного знакомого Хармса, с которым связана история об уголовном деле 1931 года и первом аресте Хармса и Введенского. Петр Петрович Калашников был также хорошим знакомым Михаила Лорис-Меликова, во всяком случае с самого начала дневника, уже в 1926 году, встречаются упоминания о встречах и разговорах с ним. Ближе к концу 1928 года частота встреч с Калашниковым нарастает, появляются сообщения о содержании бесед, о совместном музицировании на фисгармонии. Не исключено, что Калашников рассказал Эстер о своем занимательном товарище, чем вызвал ее любопытство.
Сначала Эстер несколько раз звонит Лорис-Меликову и договаривается о встрече — но не приходит. Шестого декабря 1928 года, после второго или третьего звонка, удивленный Михаил записывает в дневник: «в чем дело? шутка или случайность — сама просит разрешения, и сама не приходит». Наконец, 10 декабря 1928 года встречается запись: «был в гостях у Э.А. Русаковой — молоденькая разведенная только что особа — полуфранцуж[енка], полуеврейка; познакомился с ее братом композитором — он играл свои вещи — недурно». Братом Эстер Русаковой был небезызвестный Поль Марсель, автор музыки нескольких знаменитых в свое время песенок, среди прочих — жестокого романса «Девушка из Нагасаки», который пели, среди многих других, Вертинский и Высоцкий.
Видимо, Эстер сказала Михаилу, что только что развелась — но на самом деле действительный развод и расставание с Даниилом Хармсом произошли позднее, хотя все это время, почти сразу после регистрации брака в марте 1928 года и до окончательного расставания в 1932 году, как это следует из дневников Даниила Хармса, супруги провели в постоянных драматических конфликтах.
В конце 1928-начале 1929 года частота встреч Лорис-Меликова с Эстер увеличивается — она бывает у него в гостях, звонит, либо он звонит ей, и записи по характеру вкладываемых в них чувств начинают отличаться от обычной дневниковой болтовни, перестают походить на простую фиксацию обстоятельств жизни, в них начинает мелькать нечто похожее на романтическое чувство. Эстер очевидно дразнит его — звонит, обещает прийти, не приходит, извиняется, снова обманывает, потом вдруг дарит неожиданную встречу — в общем, ведет себя как роковая женщина, терзающая поклонника — вполне в духе тропов популярной литературы и кинематографа эпохи. В кинематограф, кстати, Лорис-Меликов исправно ходит (почти всегда только с мамой) и оставляет в дневнике заметки о просмотренных фильмах, обычно не выходящие за пределы скупых характеристик. Один лишь раз запись прорывается неожиданным удивлением: «15.08.26, воскресенье, 20-23h был в кино «Форум» смотрел «Минарет смерти» — искусство кино дошло до того, что на экране показывают совершенно голых женщин!».
Итак, по дневниковым записям судя, между Эстер и Михаилом начинается роман, во всяком случае так полагает Михаил. 11.01.1929 он записывает в дневник: «22–24½ у меня была Э.А. — болтали, играли на фисг[армонии] — проводил ее до извозчика (1 р.)» и сразу вслед за этим: «Пока в душе твоей, о ученик, горит огонь желаний, пока страсти в тебе бушуют, до тех пор не пойдешь ты во врата посвящения». Последняя запись явно навеяна конфликтом желаний, обычных для молодого человека, и наставлений, почерпнутых из какой-то из книжек по эзотерике, которые он в огромном количестве поглощал.
Возможно, как раз в этот период в записной книжке Михаила появляется автограф, оставленный, как можно предположить, рукой Эстер. На одной из страниц книжки написано аккуратным девичьим почерком: «Дорогой Михаил Александрович мы с Вами познакомились 4ого Декабря 1928 год. Я Вас сразу полюбила, в особенности потому что я была первая женщина на которую Вы изволили обратить Ваше внимание. Я обязалась Вас несколько раз поцеловать и конечно я это обещание свято сдержу и как обещала уже честно исполнила». В пользу того, что эту запись оставила именно Эстер, говорят несколько обстоятельств. В дневниках за этот период сведений об отношениях Михаила с другими девушками не имеется. И содержание записи, и ее характер, довольно провокативный — соответствуют сходным записям, оставленным Эстер, например, в записной книжке Даниила Хармса, да и в целом, насколько можно судить, ее манере поведения. Наконец, на левой стороне разворота сделано несколько рисунков, портретных зарисовок. Это не рука Михаила, и нарисованы там два портрета, вернее, три портрета двух людей. В двух легко опознается по очками и бороде сам Лорис-Меликов. Второй портрет — женское лицо, и некоторые черты портретного сходства с Эстер Русаковой, при всей схематичности рисунка, как кажется, имеются.
Наконец, 19.01.1929 года Михаил знакомится с Даниилом Хармсом — происходит это на квартире у Калашникова: «20½ — 1½ был у П.П. Калашникова — там были Э.А. с мужем и еще несколько общих знакомых (А.А. Иванов) и незнакомых — О.А. — наивный материализм и идеализм вера и знание; болтали, играли». 27 января 1929 года в гостях у Меликова появляется и сам Даниил Хармс: «21h — 24h у меня были Д.И. и Э.А. Хармусы — болтали, играли на фисг[армонии], смотрели книги». Фамилию Михаил записывает с искажением — очевидно на слух, а впервые упоминая Эстер он пишет, что фамилия ее — «Гармус». Чтоо занятно, ранее в этот день Михаил читает «Голема» Майринка — повторно (проставлена отметка bis, что означает у него перечитывание той или иной книги).
В дневниковых записях Хармса, которые можно датировать близко к этому времени — к январю 1929 года, имеется интересная запись про Таро, которую можно интерпретировать как стенограмму гадания. В той же книжке, рядом, записан и телефон Батуева Ченитцерена — это бурятский лама, работавший сторожем в храме в Новой Деревне. Несколько фантазируя, можно предположить, что именно Лорис-Меликов сообщил Хармсу телефон сторожа буддистского храма, а также гадал ему на Таро. Во всяком случае, исключать этого не стоит.
Дневники чтения Хармса и Лорис-Меликова довольно сильно пересекаются, но вывода о взаимовлияниях сделать не получается — многие книги, читанные или упомянутые ими, в записных книжках Хармса отмечены задолго до его знакомства с Лорисом, хотя в целом совпадения удивляют, как в эзотерической, так и в художественной литературе. Но все же одно совпадение является более точным: первого февраля 1929 года Лорис-Меликов отмечает в дневнике: «читал Альберта Пьера Бенуа». Книга Бенуа «Атлантида» упоминается в 17-й записной книжке Хармса, запись примерно от 13.11.1929г.
В течение 1929 года Лорис-Меликов часто видится с Эстер, они созваниваются, но отношения, по всей видимости, не пересекают границ платонического флирта. Также много задокументировано в этот период встреч и с П. П. Калашниковым, обычно это визиты к нему. Довольно редко Лорис-Меликов комментирует эти встречи, впрочем, в 1929 году две из них удостаиваются даже замечаний, сделанных по латыни. Так, по поводу визита к Калашникову 10.03.1929г. он отмечает: «был у П.П. Калашникова — собрались обычные его знакомые — болтали смеялись. Miser homo memento mori[4]». 31.03.29 эта цитата повторяется в соседстве с другими словами, несколько, может быть, поясняющими ее: «Мне твердили: Miser homo, memento mori — но я видел стан жрицы прекрасной»[5]. По поводу встречи с Эстер он пишет 08.06.1929г.: «17½ — 21 у меня была Э.А. болтали, дурили, смотрели Die Woche — играли на фисг[армонии]…..!? ты в…? {Amor mundum movet}». Отточия эти можно прочитать, например, так: «любовь!? ты влюблен?». Запись по латыни означает — «любовь движет миром». Очевидно, что взаимоотношения с Эстер вызывают у Лорис-Меликова романтические ассоциации. Вот, например, запись от 12.06.1929г.: «12½ — 16½ дома, читал Овидия Ars Amatoria. Звонил Э.А. — она в мерехлюндии». Вообще, судя по дневникам и Лорис-Меликова, и Хармса, Эстер Русакова довольно умело манипулировала ухаживающими за ней мужчинами.
В конце августа — начале сентября 1929 года Хармс вместе с Эстер дважды появляется в гостях у Лорис-Меликова. Согласно записи от 24.08.1929, «21–24 у меня были Д.И. и Э.А. Хармс — болтали смотрели книги, играли на фисг[армонии]», а 03.09.1929 — «21–24½ у меня были Д.И. и Э.А. Хармсы — болтали играл на пианино, читал роман». На этот раз фамилия записана уже без искажений. Слова «читал роман» означают, что Михаил читал им свой роман, о котором упоминалось выше. Этим двум записям соответствует пометка в записной книжке Хармса: книжка 17, л. 38 (том. 1, с. 311), где среди записи долгов отмечено: «Лорис-Меликову — 10р.» Ориентировочно эту запись можно отнести к лету 1929 года.
Далее, осенью 1929 года, упоминания о встречах с Хармсом временно пропадают. Записи за осень 1929 г. неровны: то он пишет об экстазах плоти и духа, что навеяно чтением романов Станислава Пшибышевского: «17–20 дома, отдыхал, спал, прочел Ст. Пшибышевского Т. 7–8 — поэмы Requiem Aeternam, Синагога Сатаны, Обручение — Экстазы плоти и духа перемешались, темные и светлые стороны жизни в своем Синтезе дают начало Исполнению Бытия индивидуальности… Красота и Гармония, Люцифер, Мефистофель, Бельзевул, Астарта, Лилит….<…> 22½ — 1 читал Wihe Azoth и Карсавина Noctes» (18.10.1929), то вдруг записи становятся до смешного бытовыми, почти напоминая сценки Хармса: «1 ноября (1929 год). Пятн[ица]. 10½. 10½ — 11½ искал сапог, который затащила крыса?».
В ноябре 1929 года Михаил возобновляет знакомство с Хармсом — согласно записи от 8.11.: «19½ — 1 был у Д.И. Хармса — были П.П.К. и Л.К.{Ахрап} — болтали философствовали» — то есть, на этот раз встреча проходит даже без участия Эстер (и без упоминания о ней, что несколько даже странно). Зато присутствует другая девушка — Любовь Клементьевна Ахрап, еще несколько раз упоминающаяся и в дневниках Лорис-Меликова и в записной книжке Хармса[6]. В ноябре 1929 года Михаил еще несколько раз отмечает встречи с Эстер (без участия в них самого Хармса), а затем, 24.11.1929г., к нему в гости вновь приходит Даниил Хармс, но не с Эстер, а с той самой Л.К. Ахрап: «20½ — ½ у меня был Д.И. Хармс и Л.К. Ахрап — болтали, играли на фисг[армонии]» Похоже, это была последняя встреча Михаила с Даниилом.
Затем, в течение декабря 1929 года упомянуто еще несколько встреч с Эстер, Любовью Ахрап и П. П. Калашниковым — Михаил ходит к ним в гости, а с Любовью Ахрап он посещает кинематограф и спорит о «методах познавания природы». Примерно в это время Хармс делает в своей записной книжке знаменитую запись о Михаилах, в которой сквозь характерную для него абсурдистскую иронию пробивается, как кажется, настоящая боль. Речь идет о записи все в той же книжке 17, где была запись долга, но позже, примерно в конце 1929 года (лист 44): «Эстер уходит от меня к Михаилам:
М. Шелухин (Нефедов)
М Нефедов (Шелухин)
М Григориевич
М Лорис-Меликов
бойся Михаилов чтоб не одичать» [7].
За этим следуют записи про мучительность расставания с Эстер и варианты приворотных обрядов, выписанных, похоже, из книг типа «Сказания русского народа» И.П. Сахарова.
Но как раз в декабре 1929 — январе 1930 общение Михаила Лорис-Меликова с Эстер постепенно сходит на нет и в дальнейшем совершенно прекращается. Прекращается и общение с П.П. Калашниковым — последние записи о нем датированы маем-июнем 1930 года, он берет у Лорис-Меликова в долг сначала 15, а затем 25 рублей, напоследок разговаривает с ним о «своих работах о смысле греческой мифологии», и пропадает из его жизни. Последняя запись с упоминанием Эстер Русаковой также датирована июнем 1930 года, она сделана после значительного перерыва в общении и отличается, как кажется, некоторой холодностью. Логично, так как в это время, судя по дневнику, начинается и развивается роман Михаила с балериной Ниной Млодзинской.
В 1930-1933 годах Лорис-Меликов работает в Москве, его дневник заполняют записи, связанные с работой, бытовыми проблемами. Отношения его с Млодзинской также не приходят к браку — не исключено, что на Михаила могла влиять мать, отношения с которой были для него, как видно из дневников, чрезвычайно важны, а Ольга Александровна явно пыталась всячески помешать романтическим увлечениям сына, очевидно ревнуя его.
В дневниках Михаила никак не упоминается ситуация конца 1931 года, связанная с арестом, заключением и последующей высылкой Хармса и Введенского в Курск, а для Калашникова окончившаяся трехлетним сроком в Свирских лагерях. С одной стороны, Лорис-Меликов был в это время в Москве, с другой — вероятно, опасался делать записи. Хотя, ранее он скорее дотошен в них, и любые контакты с ГПУ в них фиксировались — как по поводу ареста в 1927 году, так и по поводу даже звонков, вызовов или визитов, связанных с его работой метеорологом. Это тем более странно, принимая во внимание информацию о том, что Введенский, во время одного из допросов по делу № 4246-3, упоминал Лорис-Меликова как «примыкавшего к нашей группе»[8]. Тем не менее, его не только не арестовывали в рамках этого дела, но, похоже, даже и не допрашивали.
Арестован он был позже — в конце 1933 года, по другому делу, возможно, связанному с последующим арестом и осуждением Алексея Федоровича Вангенгейма, создателя и руководителя Бюро Погоды. В 1934 году Михаил Лорис-Меликов бы осужден Коллегией ОГПУ на 5 лет лишения свободы. Сохранилось одно из его писем к матери, нежное, проникновенное, которое больно читать. Умер он в Ухто-Печерском ИТЛ, 5 марта 1936 года. Его мать, Ольга Александровна Лорис-Меликова, умерла в 1934 году. Скорее всего именно она передала другу Михаила — Николаю Филипповичу Павлову, архив сына — дневники, письма, самодельную колоду карт Таро, вырезанную из книги Папюса. Николай Филиппович, которого с Михаилом связывали общие интеллектуальные и духовные интересы (он интересовался монгольским буддизмом), хранил архив, надеясь на возвращение Михаила из лагерей, сам он чудом избежал ареста, переехав в другой город и сменив работу. Так поступали тогда многие, стараясь выжить.
В 1940 году Лорис-Меликов активно упоминался в деле Белюстина Всеволода Вячеславовича о подпольной мистической организаций «розенкрейцеры». Якобы он со своим другом Синягиным Алексеем входил в состав тайной мистической организации «Азиатские братья», как-то связанной с буддизмом. Синягин действительно был близким другом Лорис-Меликова, он постоянно пишет о нем в дневниках, они спорят, разговаривают — как многие молодые люди, о любви, о смерти, о науке. Видимо, эти разговоры следователь НКВД считал «созданием тайной мистической организации».
Что касается влияния на Даниила Хармса и его творчество, какое могло оказать общение с Лорис-Меликовым, то конечно, обращает на себя внимание прежде всего обилие пересечений прежде всего, связанных с кругом чтения того и другого. Однако здесь прямых зависимостей, помимо упоминания об Альберте Пьере Бенуа, не усматривается — да, поразительно совпадает круг чтения, особенно эзотерики, но совпадает — и только, разве что очевидно, что они легко могли найти общие темы для разговоров.
Вполне возможно, что именно Лорис-Меликов повлиял на последующую покупку Хармсом фисгармонии, заронил интерес именно к этому инструменту — из записей следует, что Хармс минимум несколько раз был у него в гостях, они музицировали вместе. Впрочем, фисгармония была и у П. П. Калашникова, да, скорее всего не только у него — похоже, в конце 20-х начале 30-х годов иметь дома фисгармонию и играть на ней было модным в среде ленинградских интеллектуалов, так же как читать Успенского, Пшибышевского и Шмакова.
Не исключено, что именно Лорис-Меликов рассказал Хармсу про буддистский храм и дал контакт ламы — но это маловероятно, ведь сведения о наличии в Петербурге этого храма скорее относятся к категории широко распространенных, особенно в кругах художественной и научной интеллигенции Петербурга-Ленинграда первой трети двадцатого века.
Общение их не было ровным — очевидно, Лорис-Меликов возбудил в Хармсе ревность, что и привело к прекращению контактов. Нельзя исключать, что именно Лорис-Меликов послужил источником вдохновения для мотива, появляющегося в одном из стихотворений Хармса 1931 года — «Скажу тебе по совести»:
для прогулки по озеру в тихия солнечные погоды которыми так скуп наш северный климат
где весна приходит иной раз с порядочными опозданиями
таким образом что еще в июне месяце комнатная собачка спит, укрывшись одеялом…вот время луны то старо то молодо во много яснее непонятной путаницы погод
ученые наблюдают из года в год пути и влияния циклонов
до сих пор не смея угадать будет ли к вечеру дождь,
в которых мы можем увидеть мягкую иронию в отношении метеорологов. Но в целом подобная ирония в отношении к метеорологам довольно обычна и трудно связать ее с именно с Лорис-Меликовым. Не исключено впрочем, что именно разговоры с Лорис-Меликовым и полученная от него информация вдохновили Хармса на собственно метеорологическую составляющую этого пассажа про изучение «путей и влияний циклонов».
Итак, перед нами история, которая проливает еще немного света на жизнь Даниила Хармса в конце 1928 и в 1929 году, дает какие-то штрихи к истории их взаимоотношений с Эстер Русаковой, слегка проясняет дневниковые записи Хармса. Но что более важно, восстанавливает среду и атмосферу общения ленинградской творческой и научной интеллигенции, отчасти может быть дает представление, что стихи порой растут не из такого уж и сора, а из вполне достойных внимания вещей и увлечений.
Дневники Михаила Александровича Лорис-Меликова и другие документы стали доступны благодаря его другу, Николаю Филипповичу Павлову, который сохранил архив, а также его семье и ныне живущим близким и родственникам. Большинство упомянутых в статье источников можно найти на странице Mikhail Loris-Melikoff. Ее поддерживает Евгений Беляков (Bel Yakov), которому автор настоящей статьи выражает огромную признательность и глубокую благодарность за работу по сохранению рукописного наследия М.А. Лорис-Меликова, привлечение внимания к этой примечательной личности, ценные советы и комментарии при написании настоящей статьи. Расшифровка дневников выполнена в рамках проекта «Прожито».
________________________________
[1] Лорис-Меликов М. А. На «Малыгине» в полярных льдах. Л.: Изд-во «Красная газета», 1928. С. 59.
[2] https://webirbis.aonb.ru/irbisdoc/kr/2019/19kp014/
[3] См. Конст. Вагинов. Полное собрание сочинений в прозе. СПб.: Академический проект, 1999. С. 392. Интересно, что в «Гарпагониане» упоминается именно «Малыгин», а не явно более известный «Красин». См. также выписки о спасательной экспедиции «Красина» и описание значка участника экспедиции в издании: Семечки. Записная книжка Константина Вагинова, СПб., 2023. С. 236–237. Значок участника экспедиции названия кора включает (вероятно специально, т.к. участвовали два ледокола).
[4] Ничтожный человек, помни о смерти (лат.)
[5] Цитата из стихотворения поэта Грааля Арельского (Стефана Петрова), из сборника «Летейский брег» (1913 г.). Стефан Петров — астроном, работал в обсерватории. В 1935 г. арестован и осужден на 10 лет лагерей. Умер в Ухтпечлаге в 193 7г., там же, где за год до этого скончался М. А. Лорис-Меликов.
[6] Любовь Клементьевна Ахрап, упоминается в зап. книжке Хармса № 17 л. 27, записаны адрес и телефон, см.: Даниил Хармс, Дневники и записные книжки, т. 1 с. 303. Т.е. датировка этой записи — примерно май-июнь 1929 г.
[7] Даниил Хармс. Дневники и записные книжки. Т. 1. С. 315.
[8] См. Даниил Хармс. Дневники и записные книжки. Т. 2. С. 361.