Бордуновский М. Осень на острове Сатурн. — М.: Носорог, 2026. — 152 с.
Любители новейшей русскоязычной поэзии, наверное, уже привыкли к тому, что для её восприятия зачастую необходима обширная поэтическая эрудиция — причём не только внутри локальных традиций и направлений, но и в мировом контексте. На этом фоне «Осень на острове Сатурн» Михаила Бордуновского оказывается чем-то совершенно иным, претендующим на другой тип восприятия. Ключом к пониманию этой книги являются не столько поэтические опыты предшественников или ровесников автора, сколько традиция крупной европейской прозы, что вроде бы ставит перед читателем дополнительные задачи, но, с другой стороны, парадоксальным образом делает сборник доступным для более широкой аудитории — всё-таки романы у нас читают чаще и с куда более пристальным вниманием.
Ключевой текст в данном случае — роман Винфрида Зебальда «Кольца Сатурна. Английское паломничество», чьи структура и специфическая манера повествования явно вдохновляли Михаила Бордуновского в процессе собственного эксперимента. Роман Зебальда представляет собой скопление фрагментов (наблюдений, описаний, размышлений), нарочито разнородных и стремящихся прочь от условного центра композиции —наполовину воображаемого путешествия автора по разрухе английской провинции. Бордуновский адаптирует эту стратегию к описанию другой художественной вселенной — современной России; она же «оптический парк» (т. е. аттракцион иллюзий), «пространство вражды», «Родина — белый прожектор», «Родина — утопленник»:
Жаль: я совсем разучился
схватывать детали, повествовать. Меня не заводят
ни древние звери, ни магнетизм, ни исчезновение птиц. Пора уходить:
на осколках стекла стоит оптический парк, в снегу обобщений;
я кидаю в него снежок, он снежок разбивает в полёте,
говоря: безветренно здесь, да? и времени много прошло;
действительно, ты же вроде что-то сказать хотел? Да нет.
Я просто пытаюсь мимо тебя смотреть, сквозь деревья.
Мне очень скучно здесь, где сопрягаются линзы,
одышливые механизмы глотают туман; я смутно
всё вижу: одни очертания, молоко. Перчатку стянуть
и прижать уголки глаз; ладно; мы под матовым куполом.
Снег торопится падать. Холодно в мире. Деревья устали;
воздух жужжит, всё никак не может
отрастить и себе глаза, а не только уснувшим мухам.
Между сложными чувствами к родине, которые и Винфрид Зебальд, и Михаил Бордуновский проговаривают в своих текстах, видно явное сходство: характерная смесь ностальгии, отвращения, тяжёлой усталости и непонятно откуда берущейся надежды на лучшее. У Зебальда проекция «старой-доброй Англии» накладывалась на упадочный Суффолк 90-х, у Бордуновского в похожем оптическом опыте смешиваются страна, где вот-вот начнётся «Падение», и государство, которое по факту уже воюет, но изо всех сил поддерживает иллюзию мирной жизни:
Город: пустой бутон. Самолёты
текут по взлётной, с шипением выпрастывая
над комбинатами вялые занавески
майского дыма, ладони тюля —
мухи барахтаются в кружевах, обмирают
на каёмках палящих тарелок уличного
кафе, внутри соответствий. Здесь нас всё больше.
И эти перечни — будто номер мобильного
телефона, потерявший владельца,
но невольно оставшийся в памяти, —
смущают ум белыми беспилотниками смысла.
<…>
обратные стороны век и убудет проспект, где последний
бар держит во рту, как льдинку, последнего мерзавца, хлынет
в шапито у торгового центра опиум тигров, уснувших в клетках…
А потом хлебокомбинат поползёт под луной и будет кричать.
География книги Михаила Бордуновского лиминальна и расслаивается на несколько пересекающихся пространств: враждебный остров Сатурн (он же бог времени, пожирающий своих детей, превратившийся в место), усыпанные золотом Офир и Фарсис (библейский символ изобилия — видимо, таким себя хочет видеть самодовольный Сатурн), Ульсгор — убежище из детства, заставленное прочитанными книгами (образ, позаимствованный из романа Рильке «Записки Мальте Лауридса Бригге») и др. Путешествуя по этим пространствам, расщепляется и сам рассказчик, вернее, его интонация — в диапазоне от бесстрастных комментариев летописца до отчаянной иронии изгнанника:
Госпожа Война в отъезде, а здесь квартируют её малютки:
Спутниковая Связь, Газ в неприкосновенном Трубопроводе, замершие
Траншеи — капсула маршрутного «Форда» окунается в тень
областного правительства на пл. Рев.: в ней клубятся впустую
сыгранные Монументы (не-русские-и-никогда-не-хотели…), их истлевшая
кровь, перелитая ФМБА в спиртные ладошки нацболов; дубовые
де-ло… де-ко-ло-ни-за-то-ры, взалкавшие сапогов
легиона «⬛⬛⬛⬛ ⬛⬛⬛⬛», срочники на привокзальной
площади, около памятника восставшим чехословакам, оскоплённая —
Я НЕ ЗАКОНЧИЛ — оскоплённая беготня гимназий, ласковый губер
сквозь очки-пустышки сочится одуванчиковой желчью перед
марширующим батальоном: уходят попранные агапкинские
трезвучия, а я вновь повторяю: вспоили вы нас и вскормили,
Отчизны родные поля, и мы бесконечно…; — «Форд» вываливается
из тени: пусто; пьют минералку; торгует пионами солнце цехов
и течёт над дырявой рекой, лёгкое, как после совокупления.
Парадоксально, но использование блуждающей, осколочной манеры повествования «Колец Сатурна» в контексте современной русскоязычной поэзии (в которой фрагментарным стало даже конвенциональное) прочитывается скорее как поиск новой, «тёмной» целостности, чем стремление к деконструкции письма. «Осень на острове Сатурн» Михаила Бордуновского показывает, как одновременно могут существовать противоречивые проекции одних и тех же событий, мест и чувств, а дух времени в этой книге — спектральное явление, в котором порой совмещаются вещи морально и эмоционально несовместимые:
Керамический лев изошёл слезами,
снегопад, твой язык раскрошился
во рту моём, как облатка. Смерть, сырость,
стёртый проезд катает бельма видеокамер —
рыбьи надутые пузыри в опрокинутом море.
Стёртый проезд, где больше не будет раненых и убитых,
где всё уже в прошлом, всё уже прощено.
Несмотря на датировку (2020–2025 гг.), здесь нет эстетической и этической линии, разделяющей стихи на «до» и «после 2022 г.», характерной для многих современных сборников с аналогичной хронологией написания текстов. Поэтика, задним числом переосмысляющая всё, что было «до», и оптика «уехавших», глядящих на воюющую родину с дистанции документального объектива, Бордуновскому, судя по всему, не близка, ведь «места, что мы любим, невозможно покинуть» — зато по ним можно бродить, перебирая в уме «якобы воспоминания», которые «якобы пойдут на пользу». Именно это скитание (т. е. путешествие-сквозь-травму) становится связующим элементом «Осени на острове Сатурн», удерживая воедино её разнообразные центробежные элементы.