БЕЛОЕ
Разве я белый?
Разве кожа моя — лик разума,
Из льда вытесанный, терпеливо
Выслушивающий глупости зимы?
Разве я — иней, тлёй дрожащий
На ветке, скрипя зубами
Замороженного бога?
Разве белое — это я?
Белое; слишком, слишком простое Превосходство,
Истукан из гипса,
По которому цепляются обезьяны;
Но он стоит — безгласный —
Пока их мелкие победы
Поверхность стирают до мела.
Белое — всего лишь простыня ку-клукс-клана,
Холодная, как бинт, что пытается
Остановить кровь.
Белое — это кость,
Её легко принять за святость;
Пустой двойник папье-маше,
Который я ношу на себе,
Когда пытаюсь быть правым.
Белое — это зеркало,
Которое слишком ослеплено
Собственной светлостью,
Чтобы признать чью-то тень.
И всё же я спрашиваю —
Разве белое — это я?
Разве эта белизна,
Которая строит стены из костей
Принадлежит моей коже,
Моим ладоням и моему горлу?
ВЫ, ДОКТОР
— Во первых, моете ли вы руки?
Мыть? Когда вода из крана
Вытекает в форме морды зайца,
Которая смотрит на меня перевёрнутой?
Вы спрашиваете, встаю ли по утрам.
Но утро — это адская машина,
Которая притворяется небесами
И выкатывается из-под земли,
Шепча мне чужое, чужое.
Дальше, вы называете это реальностью.
А я не знаю, почему фонари ночью
Выкусывают из воздуха только ветки,
Оставляя небо пустым выбитым зубом.
Вы, Доктор, всё сводите к форме.
Не слишком ли это просто?
Не слишком ли это глупо?
Не слишком ли это
Вчера?
Я думаю не «о вещах», Доктор.
Яблоко, полное червей,
Вы называете «предметом».
Как же вы не видите,
Как оно дышит?
Потом вы спрашиваете — зачем я так вижу?
Но я совсем ничего не вижу.
И знайте, когда я говорю вам: «да»,
Это совсем не я,
А стена за моей спиной.
Что-то ещё?
Во-первых, во-первых, во-первых…
МЧАЩИЙСЯ ПОЕЗД
Что там,
За этой пеленой паршивой?
Чудовищно оно
Или красиво?
И что мешает нам вообразить
Всю суть того большого мира,
Что за стеклом раскинулся
Облаткой или мерзостью?
Вот статика в движении —
Вибрируем на кожаных сиденьях
И мчимся, мчимся —
Кто куда.
Куда теперь?
Ирландия, Гондвана?
Я слышал, что язык там сложен;
Из точек, палок, результатов —
Он весь в твоём распоряжении.
Оставь же мне процесс — поездку.
Как видишь, жуткий Гибралтар —
Лоскут ощипанной земли;
Где ваш билет?
Остался, вроде бы, в прошедшей жизни.
Мы мчимся же в одном купе,
Но я не вижу твоего лица.
Смотри в окно.
Не там ли я повис,
Когда колёса зазвинели звуком ада
Над Атлантическою гладью.
Смотри на это захолустье;
Обитель нищих и лжецов,
Что своей важностью раскинулась
На два материка;
Ты скажешь:
«Это Родина моя».
Ищи же станцию почище,
Исчезнешь —
Бог так наказал.
Но я не выйду вовсе.
***
Если ты возьмешь меня за руку,
Чтобы наши пальцы переплелись щупальцами каракатицы или
катаракты,
Мы пойдём по тонкому льду торфяного болота
Сквозь туман или то, что назвали туманом.
Ты иди впереди, не смотри «вдруг отстал»;
Ты же слышишь биение сердца
Моего позади
Или под половицей,
Этот стук обличает твой страх
Потерять мою плоть.
Кем себя возомнил ты?
Мясником с толстым пузом и набитым карманом?
Отпусти, отпусти свои вожжи, ездок!
Ничего не осталось меж нами.
***
Определённо, что-то
Несёт меня сквозь воздух,
Я так един теперь с рассветом,
Почти что ветром оглушён,
Почти что слеп я переливом;
Зелёный — в жёлтый,
А потом
Меня несёт, несёт сквозь чащу,
Где ветки бузины столетней
Выкалывают мне глаза,
А листья клёна или лайма — теперь не разглядеть никак —
Так норовят вползти в мой рот;
Уносит дальше к побережью,
Сквозь соль и бурю,
К тайнам вод,
Потом — на берег на другой,
Но не убьёт меня прибой
И ветер злой не разобьёт о скалы.
Хвостом кометы над пространством,
С тоской по воздуху
Лечу теперь наверх,
Где космос так плывёт
И отражается в металле мусора земного;
Назло любому притяженью —
И слёзы падают в скорбящую Луну
(Мне кажется, что скоро я умру).
***
Все мы — сплошные рты
На этом празднике весны,
Готовые вкусить тот плод
Победы или пораженья.
Я вижу, как лицо твоё плывёт,
Жирафьим вытянулось горлом.
И талия стремится вширь,
Пытаясь красоту полей обнять.
Какое наслажденье в этой пляске!
Все твари ныне так едины,
И ты теперь как роза, не иначе.
Всю ночь нам веселиться предстоит,
Пока луга к нам так добры,
Вези же, колесница,
Эти рты
К оврагу сена и голов сушёных.