ДВА ПУТИ ДОМОЙ
Возвращаясь ночью
я всегда выбираю
как пройти к дому:
прямой пешеходкой
чуть в горку
под фонарями —
или свернуть
в неосвещённый парк
с лестницами
мемориалами
призраками бастионов
людскими камнями
и ничьими деревьями
Расстояние то же
но парк в темноте
начинает кишеть
всем, что в нём было и есть
всем и сразу
Ведьмин шалашик из веток
Парочка в тёплой тьме
Коробка с кедровыми зёрнами — ты прячешь для зимних птиц
Огромный грузный мужик и неукротимый джек-рассел
Стих написан плодами шелковицы, отредактирован ветром
Долли и Майя несутся за жёлтым мячом
Ты смеёшься в сугробах под кронами, ставшими сводом
Мы обсуждаем, как много сломал ураган
и как много сломают люди
Здесь спал мужчина
Здесь женщина делала асаны
Здесь ты читала одна
Здесь я пил кофе один
Здесь пропадает мобильная связь —
и так всё трещит от связей
Иногда
как сегодня
я хочу пройти по прямой
и очутиться дома
Иногда
как всегда
я иду сквозь парк
и блуждаю в нём
до «вот и всё»
4:34
Мигреневая кожа
стягивает череп
Время размышлений при выключенных фонарях
на площади Пирогова
Только бегущая строка
толчками гонит красные тельца
из черноты в черноту
Спят даже
воображаемые друзья и спасители
Спит Иисус обняв крест
Спят Белка и Стрелка в конуре на краю орбиты
Спит мама, вокруг насупились растения без ног
Что-то вынырнет
из сизой тьмы по расписанию
и разрозненные кусочки
послушно станут мной /
станут понятны:
— заметки в телефоне
— планы на лето без моря
— сон, в котором троллейбус едет сам по себе
— суета людей, совершающих после шага такой же шаг
— сладкая боль в большом пальце правой ноги
— пути флуктуации микропластика в макромире
— цикады страданий
— всё и любовь
Мне остаётся
пока слой за слоем продолжается сизый зазор
мне остаётся
открыть окно ртом вверх
чтобы воздух залил батареи по рёбра
Вот-вот в долгожданной голове
растворится и сгинет
повсеместный роррумм
зацвиркают
радые этой заре
цикады страданий
КАК МАМА ПЕРЕСТАЛА КРАСИТЬ ВОЛОСЫ
Мама красила волосы
50 с лишним лет
А год назад после перелома руки
перестала —
будто за два месяца в двух больницах
догадалась, что это
не слишком важно
В восьмидесятые и девяностые — пергидрольная пуделиная завивка
В нулевые и десятые — аккуратная шапка русых оттенков
(Почему-то всегда думал
что наши волосы
одного поля)
И вот за год
последние следы краски
стекли к концам
отросших волос —
будто мама вышла на берег
после долгого заплыва
А в четверг
наконец сходила в парикмахерскую
и коротко постриглась
Есть всего несколько твоих снимков
до 19 лет —
на одном, крохотном, на документы
тяжёлые потоки
текут до плеч
И поскольку цвет тогда
ещё не изобрели
сейчас впервые
за 50 с лишним лет
я вижу:
.
.
.
тёмная
жёсткая
будто пробившаяся
сквозь обожжённую степь
трава
с промельками
бессильного
пепла
ТРИ С НЕБОЛЬШИМ ДОКАЗАТЕЛЬСТВА
Доказательство 1:
Тепловые датчики современных китайских тачек
показывают на экране все препятствия
Не только карту, но и людей внутри карты
в виде стойких вертикальных фигурок
Но если ехать через пустое кладбище
на экране вокруг тачки появляются, исчезают и снова мелькают
стойкие вертикальные фигурки
Разумеется, это не люди
Конечно, конечно — не люди
Доказательство 2:
Проходя мимо парапета с видом на ж/д-змейку и Севморзавод
встроенный в меня тепловой датчик
тоже фиксирует стойкие вертикальные фигурки:
троица сбежала с пар, чипсы тают на ладонях, фисташки раскрывают секреты
Память меняет черты, оставляя уверенность только в том, что
один из этих троих — я
Разумеется, это не люди
Уже, уже не люди
Доказательство 3:
Невозможно понять, правильно ли вживаешься в мир
А когда всё становится понятно, вживаться больше некому
Доказательство напоследок:
Чипсовый лепесток
еле греет ладонь
я протягиваю его кому-то
Разумеется, это человек
Кто, ну кто ещё?
Вот так всё играешь в прятки
пока всё вокруг — в догонялки
* * *
Говорить о счастливой жизни —
всё равно что описывать
море
Те, кто вгрызаются в материк
позавидуют или не поймут
зачем столько синонимов
синего
Те, кто кормятся у воды
пресыщены или не видят смысла
называть то, что из зрачка
не изъять
И сам, и сам думаешь:
ну чем вот этот
невопрошающий миг
важнее тех, что миновали
или набегают
впереди?
Думаешь — и всё же, и всё же
Пасмурное, с прожилками солнца, утро
над асфальтовым сплавом волн
и только у горизонта под гнётом туч
просвет без оттенка сомнения —
а над ним
невесомо
взбитый вал облаков
И описать невозможно
и не описать
ПРИТЧА НА ЗИМУ
Один человек
захотел увидеть то
что не поддаётся зрению —
ангела
Он пришёл зимой
в чисто поле
и уронил в снег
иголку
Мир оберегает ангелов
от встреч, а значит
из множества вариантов
произойдёт самый невозможный:
ангел наступит на иголку
посреди чиста поля
и на снегу распустится
капля крови
Человек вырыл нору
и залёг в сугроб
Он всё ждал и ждал
когда чистота смерти
будет запятнана
Но дни были белы
С последними бляшками снега
ушёл и человек
А посреди зябкой грязи
проступил первый
алый бутон
НОЯБРЬСКАЯ НОЧЬ В ДАЙНЕРЕ BEVERLY HILLS
Ноябрь заводит свою пластинку
игла скрипит в бороздках
свежего гололёда
и москвичи завидуют манекенам
в витринах
не тронутых солью
Посреди промозглой ночи
зажигаются окна дайнера Beverly Hills на Сретенском —
американской мечте уже не сбыться
Места на красно-белых скрипучих диванчиках
занимают тени тех
кто влюбился здесь однажды
Они садятся за привычные столики
под перевёрнутыми конусами света
и ждут, пока кто-то голодный, утомлённый, одинокий
бросит монетку в музыкальный автомат
что-то щёлкнет внутри
и зазвучит мелодия —
одна из тысячи
одна на миллион
Большеголовые парнишки с вознесенными подносами
встанут спиной к стеклянным дверям
и клоны Бетти Буп
замурлыкают в такт
пока официантки в красных фартуках
на роликах, шурша золотыми помпонами
катятся друг за дружкой по рядам
и потёки туши не видны за блеском
бенгальских искр
Мы снова за столиком —
и снова
и снова
за тобой на стене — телефон цвета фламинго
передо мной — твои глаза цвета морской слезы
Майк Тайсон закрывает нас щитом
от назойливых вспышек
(хук левой — и время вправляется)
а со стены смеётся
John Wayne in Paradise Canyon
Через этот каньон
серой радугой выгнут мост
и мы будем на нём
с первым лучом зари
А пока мы здесь
ловим отзвуки диксиленда
ждём заказ
и конец света
Не хотели, но стали частью истории
Ну, раз так, отверните камеру
наш столик — за кадром
Где-то на седьмой минуте титров
когда в зале остаётся только женщина
которая подметает поп-корн
в белом мареве строчек
появляются и тихо уплывают вверх
наши имена:
Оля К.
Сергей Т.
КРАКОВ
|
очень важно
крайне необходимо
написать про Краков
место где мы погрузились в уют
и бестрепетные сны
рассказать про парк лётников и аллею покоя
охоту на уток и сад-огород соседей
разрушающийся из нашего окна
|
но как приступить
как начать
пройдя мимо главного памятника Кракова?
нет никак не могу
памятник называется «свинья на плоту на реке»
и представляет собой свинью на плоту на реке
идя вдоль Вислы
ты ожидаешь чего угодно кроме этого
в паре метров от берега
бетонный плот
и здоровенная свинья подняв копытца к небу
смотрит в никуда
пока мерный поток тянется вдоль людей
иногда он утягивает в себя жизни и замки
иногда выплёвывает уток и лодки
но свинья неизменно пребывает на плоту
зачем она для чего для кого?
никто не знает — но она есть
ненужная
бессмысленная
неподвижная
великолепная
сколько в этом внутренней силы и честности —
задрать лапы и сдаться на волю
обыденности!
вдоль Вислы катятся велосипеды
под соснами влюблённые читают друг другу вслух
на песчаном пятачке играют в волейбол
бежит бегун бежит время
а свинья лежит
а свинья лежит
хоть бы хрюк сомнения или ропота вырвался из её рта
хоть бы ухом она выразила всю боль творящегося повсюду мира
который её и пальцем не тронет
молчит
лежит
пребывает
сбежавшая от жизни
бесконечно любимая
|
так проходит слава земная и время мирское в Кракове
неспешно незаметно
прячется в подъездах
скрывается в уюте отремонтированных советских многоэтажек
однажды я расскажу о том
как звезды мерцают в такт огням в парке лётников
и как живописно разнотравье между скамеек
как утки скрываются от собак в камышах
и кувшинки уходят стеблями в мелкую воду
снова пройду по аллее покоя
а прямо сейчас я смотрю в окно
на сад-огород у соседей
домик под черепицей затягивает вьюнок
всё крепче сжимая стены на морозе
деревья ломятся под грузом листвы и снега
солнце остывает и всходит всё ниже
и на фоне пролетающего времени
разрушение кажется самым важным
что только может произойти
с нашей прошлой жизнью
П-238
Убежища—
белые кубы из бетонных блоков —
появились в самых укромных
складках города
На каждом кубе написано
ВХОД
УБЕЖИЩЕ
и номер
Выхода, получается, не предусмотрено
С другой стороны
при мне в куб никто и не входил —
так что, может, и ладно
Некоторые кубы пусты
а некоторые — тоже, но иначе
Куб номер П-86
оклеен изнутри обоями
и цветочный узор складывается
в морды знакомых зверей
П-101
будто зимний сад —
колышется ховея
дышит папоротник
нежно гладит кожу
инфракрасный свет
П-290
несколько книжных шкафов
и все книги прочитаны
П-79
радио шуршит новостями
и сводками погоды
как нравилось дедушке
П-317
здесь только кровать
в которой ты научился
видеть и забывать фантазии
П-5
прямо как во сне
наделяет силой полёта
(правда, только в пределах куба)
П-63
для одних состоит из зеркал
для других — покрыт окнами
П-222
это телефонная будка
и если позвонить
всегда ответят
П-114
имитирует фрагмент проспекта Нахимова
до войны
(странно, что куб находится
в парке на окраине)
П-36
мёртвая тишина
пахнет сыростью
хочется лечь и позволить росткам
струиться сквозь себя
Говорят
есть куб со стёртым номером
где иногда слышится клятва
жителей Херсонеса
И ещё один
без надписи ВХОД
Если прислониться щекой
к стене, закрыть глаза
и потерять счёт времени
услышишь свой первый крик
и своё первое имя
Да
однажды войдя в убежище
не хочешь искать
выход
И да
рано или поздно
ты выйдешь наружу —
в чужое
бесконечное
алое
КУЗНЕЧИК И КАПЛЯ
Я родился
Поиграл
Сбежал из детского сада
Поскучал в школе
Придумал имя кузнечику на асфальте
Написал о человеке посреди океана, которому вся планета кажется каплей
Я живу здесь, у меня есть ты
До того мы жили не здесь
До того у меня не было тебя
До того я придумал имя кузнечику на асфальте
Написал о человеке посреди океана, которому вся планета кажется каплей
Динозавры пожили
Древние римляне пожили
Какие-то империи пожили
Две собаки сбежали с Земли
Я придумал имя кузнечику на асфальте
Написал о человеке посреди океана, которому вся планета кажется каплей
Всё остыло и закончилось
До того жило и радовалось
До того люди всем мешали
До того мы решили остаться, хотя могли сбежать
А ещё раньше я придумал имя кузнечику на асфальте
Написал о человеке посреди океана, которому вся планета кажется каплей
Я взял собаку на руки
Словил пятый троллейбус
Через пять-шесть минут увижу тебя
Я — кузнечик на асфальте, придумавший себе имя
Человек посреди океана, который знает, что вся планета — капля