СТИХОТВОРЕНИЕ НОМЕРА (№20)

ОБ ЭТОМ СТИХОТВОРЕНИИ

ОЛЬГА АНИКИНА

У меня вышло так, что я обратила внимание на это стихотворение, будучи довольно взрослой, когда училась классе в десятом (лет в шестнадцать). К тому времени большая часть пушкинского наследия была мной уже прочитана и даже выучена наизусть — в доме имелось затертое до дыр полное собрание сочинений, «Пушкин в жизни» Версаева и несколько отдельных изданий пушкинских писем. Как так вышло, что это стихотворение в детстве убежало у меня сквозь пальцы? Я была удивлена, потрясена: Пушкина я в этом стихотворении не узнала. Думаю, это случилось вот почему. Существует понятие о так называемой «ситуативности пушкинской экспрессии»; это значит, что эмоция в тексте растет из конкретной жизненной ситуации, в которой для поэта проглядывает весь миропорядок в целом. Это также и то новое, что Пушкин, кроме многого другого, делает в русской поэзии — и это та же самая точка, откуда прорастет впоследствии поэтика акмеистов и многих других русских поэтов двадцатого века. Хотя в «Стихах, сочиненных ночью во время бессонницы» очень четко обозначено время написания, да и само время (часы) присутствует как на образном уровне, так и на уровне фонетическом (аллитерация на «ч»), сам текст стихотворения полностью растворяет время как категорию, и в противодействии «время/безвременье» создается эффект мерцания реальности. Именно так реальность и мерцает, когда человек находится в состоянии полудремы, когда сон то отступает, то на секунду накатывает. Пушкин берет «сюжетную ситуацию» — конкретное состояние бессонницы, конкретную комнату, конкретные звуки — и внутри всего этого разворачивает временно-пространственную дыру (мышь прогрызла?), куда он проваливается сам и тянет за собой нас, читателей. Язык прост, лексика занижена (даже богиня судьбы становится какой-то полоумной бабой), и при этом достигается состояние гула, подступающей тревоги, напряжения и одновременно транса. Последняя строчка «смысла я в тебе ищу», которую Жуковский неудачно пытался исправить на «темный твой язык учу» делает очень важную вещь: она связывает по большей части рационалистический и логически-обусловленный тип поэтики 19-го века с импрессионизмом, фрагментарностью и визуальностью двадцатого. Морализаторство, философские выводы и дидактика в лирической поэзии 20-го века изживаются и к его концу полностью изжиты. Поэты приходят к тому, что смысл в принципе искать не нужно, вместо смысла в стихи приходит возможность создания нового пространства и состояния, способного потрясти, заколдовать, рассмешить, вызвать на диалог. У Пушкина это откровение нащупывается бессознательно, оно не проговаривается словами и исподволь растет из той самой «ситуативной экспрессии», из пушкинского «ныряния» в мгновение.

ПАВЕЛ ФРЕГАТОВ

Очень просто войти в это стихотворение. Ритмически, интонационно просто. И тут же тебя обступает узнаваемое состояние бессонницы — твоя (любая) комната, черная дыра окна (любого), все домочадцы (любые) спят. Мнимая ватная тишина, но на самом деле всегда ее отсутствие. У меня лично это прежде всего не тиканье часов, как раньше в детстве (тут, конечно, примешивается ностальгическая струя, но не о ней сейчас), а неровный гул каких-то ночных приборов. Не говоря уже о звуках за окном. Мне нравится столкновение в нем напряженного трагизма существования и некоторая небрежность (нарочитая, быть может, как у позднего Мандельштама) отделки: повторы, многоточия, нагромождение риторических вопросов, неожиданный открытый финал, наконец. То есть передо мной импульсивный черновик, тревожный фрагмент дыхания поэта, разменявшего четвертый десяток. Жизнь на переломе. впереди еще так много: от окончания «Онегина» и женитьбы до ухода в прозу, в историю, в славу. Но времени на все это отведено катастрофически мало.

КОНСТАНТИН ЯМЩИКОВ

Бессонница в стихотворении Пушкина оборачивается метафизическим допросом. А шуршание, шепот и шелестение (монотонный ход часов, мышья беготня жизни, трепетанье спящей ночи) становятся шипящим фоном, из которого поэт силится вычленить хоть какой-то смысл. Стихотворение построено на цепочке риторических вопросов: «Что тревожишь?», «Что ты значишь?», «Чего ты хочешь?», «Зовешь или пророчишь?». И в этом настойчивом вопрошании заключена тревога человека, оглядывающегося на утраченный день и пытающегося понять неразборчивое лепетание Парки (которая все это время неустанно прядет нить его судьбы, его жизни). Здесь важна принципиальная непереводимость языка метафизического на язык разума. Именно на этой невозможности расшифровать «скучный шепот» и одновременно острой потребности искать в нем смысл и строится конфликт текста. Поэт остается один на один со временем, которое не дает ни ответа, ни покоя. Наверное, этот процесс мучительного самопознания был и будет актуален для человека во все времена.

ИЛЬЯ ФРАНК

В своей середине «Стихи, сочиненные…» переходят в ряд вопросов к «скучному шепоту» жизни — до этого мы видим его описание, а в последних двух строках заявляется желание его понять. Но, поскольку это не какое-либо философское рассуждение, а именно стихотворение, ответ заключен в самом конечном заявлении — на звуковом и интонационном уровне. Я имею в виду ударное соотношение слов «жизни» и «смысла», причем в ключевых позициях (до вопросов — и в последней строке), звуки в словах «хочу» и «ищу», подготовленные многими «ч» и мягкими «ш»… В самом выражении желания уже явлено его осуществление. И потом, как это все же красиво, даже весело: «Парки бабье лепетанье, / Спящей ночи трепетанье…»!

АЛЕКСАНДР ПОЖАРСКИЙ

Пушкинские «Стихи, сочиненные ночью во время бессонницы» представляют собой яркий пример экзистенциальной (хоть слово появится и позже) лирики XIX века; в стихотворении лирический герой обращен к главным вопросам мироздания (пусть и на пафосный, «пушкинский» манер), гложимый бессонницей, направляет свой ум в самое сердце бытия. А может, сам факт того, что герой задается вопросами, уже означает больше любых ответов?