В статье А. Г. Тимофеева «”Думы неудержимые” — неопубликованные и забытые музыкально-поэтические произведения М. Кузмина в контексте его переписки с Г. В. Чичериным», включенной в его только что вышедшую книгу «Михаил Кузмин: коды творчества. Избранные сочинения» в числе чужих схов, положенных на музыку тогда начинающим композитором, а впоследствии великим поэтом, упоминается «Русская песня» Алексей Кольцова — «Много есть у меня теремов и садов…» (1840). Само наличие имени Кольцова в списке поэтов, вдохновлявших Кузмина, удивлять не должно. Во-первых, сам этот список огромен (от Гете до Верлена, от Батюшкова до Апухтина), во-вторых, Кольцов, как воплощение «народности» и «оригинальности», входил в число наиболее почитаемых во второй половине XIX века русских поэтов, и, наконец, общеизвестный интерес Кузмина к фольклору в период его старообрядческих симпатий тоже сыграл здесь свою роль. Тем не менее выбор именно этого стихотворения Кольцова знаменателен. Дело в том, что это стихотворение столь, казалось бы, далекого от Кузмина поэта удивительным образом предсказывает некоторые элементы его собственной поэтики. Приведем стихотворение целиком:
Герой этого стихотворения — существо довольно противоречивое: с одной стороны, это сверхбогач, феодал, владелец деревень и лесов, с другой — подобный Кольцову скромный плебей, гордящийся наличием «знакомых бояр». Но он богат не только сокровищами материальными (едва ли не выдуманными), но и нематериальными («красными словами»). Все стихотворение построено на перечислении, на параллелизмах. Но всей этой роскоши противопоставлено что-то таинственное, загадочное — романтическая грусть и тяга к «волшебному», связанная, очевидно, с любовью (о чем, однако, прямо не сказано).
Но именно таким образом построены некоторые стихотворения из «Александрийских песен», в том числе такие хрестоматийные, как «Нас было четыре сестры…» и «Если б я был древним полководцем…». Неожиданный загадочный поворот в конце текста («А может быть, нас было не четыре, а пять…») противопоставлен посюсторонним радостям и расчетам. Та же схема (с противопоставлением неназванной любви или устремления в неведомое перечислению земных радостей) особенно отчетливо проявлена в одной из газелей «Венка весен»:
Разница между двумя стихотворениями в схеме построения: Кольцов начинает с перечисления достояний героя, а затем уводит нас в мир своей недоопределенной любовной грусти; Кузмин каждое двустишие строит на антитезе. Но суть противопоставления — одна и та же.